Бабник: Назад в СССР 2 - Роман Фабров Страница 21

Я только подтвердил кивком: мол, согласен, про долги я не забываю.

Валя махнула рукой и легко зашагала прочь, а я припустил во всю прыть. Погоня за «Киевским» съела драгоценное время, и теперь я всерьёз рисковал получить нагоняй от родителей за опоздание к собственному столу.

Через несколько минут, запыхавшийся, но довольный, я уже стоял у двери квартиры. Одной рукой бережно поддерживал коробку за бечёвку, стараясь не растрясти хрупкое безе, а другой — решительно нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаги и приглушённый гул голосов. Мои пятнадцать лет начались по-взрослому, и эта жизнь мне нравилась всё больше и больше.

Открыла мама. Она уже была в своём праздничном платье, с нарядно уложенными волосами.

— Ну наконец-то, Лёша! Мы уже… — начала она и вдруг осеклась, вглядываясь в моё лицо.

Её взгляд мгновенно зацепился за край щеки. Не говоря ни слова, она шагнула вперёд, заслоняя меня от любопытных гостей, уже толпившихся в прихожей. Молниеносно выхватила из кармана передника чистый платок, лизнула уголок и одним точным движением стёрла предательский алый след, который Валя в темноте так и не заметила.

— Мам, прости… — выдохнул я. — Задержался, за тортом полгорода оббежал. Свежий, сегодняшний!

Мама на мгновение замерла, глядя то на дефицитное кондитерское чудо, то на мою перепачканную мукой куртку.

— Так… — строго, но уже с затаённой гордостью произнесла она, забирая торт. — Быстро в ванную, переодевайся — и марш за стол! Пять минут тебе. А я пока похвалюсь гостям дефицитом и скажу, что ты только из-за его поисков немного задержался.

Она подмигнула мне и, грациозно развернувшись, понесла «Киевский» в комнату, откуда уже доносились восторженные вскрики Мишки и притихшие голоса остальных.

Я рванул в ванную, на ходу сбрасывая штормовку. В зеркале мелькнуло моё лицо: чистое, без следов помады.

Выйдя из ванной, я ощутил приятную свежесть во всём теле. Белоснежная хлопковая футболка туго облегала раздавшиеся плечи и грудь — скрывать физическую форму было уже невозможно. Темные брюки с острыми стрелками довершали образ именинника.

Когда я переступил порог комнаты, гомон за столом на мгновение стих. Праздничный стол ломился от маминых закусок: салат «Оливье», селедочка с луком, домашние соленья и, конечно, в центре — тот самый «Киевский», уже освобожденный от бечевки.

Отец, сидевший во главе стола, медленно отставил налитую стопку и внимательно оглядел меня. В его глазах я прочитал немое одобрение: он сразу заметил и мою усталость, и то, как натянулась ткань на мышцах.

Мишка первым нарушил тишину, вскочив со стула:

— Лёха! Ну куда пропал? Мы тут уже полчаса сидим. Я чуть слюной не захлебнулся, а когда тётя Полина внесла торт — вообще в осадок выпал! — его шутка мигом разрядила напряжение.

Ленка Лосева подняла на меня глаза. В её взгляде обида смешалась с искренним изумлением. Она явно не ожидала увидеть меня таким… повзрослевшим всего за один вечер.

— Так, Алексей, — веско сказал отец. — Проходи, садись. Не тяни время.

Он позвал с кухни маму с бабушкой. Когда все собрались, отец разлил женщинам вино, а нам, школьникам, плеснул в тонкие фужеры «Советского шампанского». Когда за столом воцарилась торжественная тишина, он поднял свою стопку и произнес тост.

Когда торжественная речь главы семьи закончилась, отец пригубил стопку и аккуратно поставил её на скатерть. В комнате повисла торжественная пауза. Мама загадочно улыбнулась, поднялась из-за стола и на минуту скрылась в бабушкиной комнате.

Вернулась она не одна. В её руках был заветный жёсткий футляр, из которого она извлекла мечту любого советского пацана — новенькую чехословацкую «Кремону». Лакированная дека из светлой ели сияла в свете люстры, а гриф с идеальными ладами обещал божественный звук.

Мишка чуть не подавился салатом, а Ленка Лосева даже приоткрыла рот от изумления — такой инструмент в то время был настоящим сокровищем, которое «доставали» через десятые руки. Бабушка, глядя на моё онемевшее лицо, тихонько всхлипнула и прижала платочек к глазам.

— Ну, Алексей, нравится? — довольно крякнул батя. — Мать все пороги оббила в культтоварах, пока её выискала. С днём рождения!

— Спасибо! — только и сумел прошептать я.

Тишину нарушила Иришка. Она подбежала ко мне и, дергая за край футболки, звонко потребовала:

— Лёша, ну сыграй! Сыграй мне песенку на новой гитаре!

Я бережно принял инструмент. Пальцы, ещё хранившие шероховатость от брезентовых рукавиц, осторожно коснулись нейлоновых струн. Звук был глубокий, бархатный — не чета моим старым «дровам» из фанеры. Я быстро подтянул колки, настраивая «ми-си-соль», и задумался.

В голове вертелись десятки хитов: от дворового Высоцкого до запретных «Битлов». Нужно было что-то такое, чтобы и Иришку порадовать, и Ленку зацепить, и родителей не шокировать.

После недолгих раздумий я решил сыграть что-то лирическое — такую песню, которая никого не оставит равнодушным, но при этом будет уместна в семейном кругу.

Я взял первый аккорд, и комната наполнилась чистым, глубоким звуком чехословацкой ели. Пальцы сами нашли нужные лады — старая добрая классика, которую в семидесятые знал каждый детсадовец и каждый взрослый.

— Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам, а вода по асфальту рекой… — запел я, стараясь придать голосу чуть больше мягкости.

Иришка тут же засияла и принялась неумело хлопать в ладоши, притопывая в такт. Мама с бабушкой переглянулись, заулыбались и подхватили припев. Даже отец, обычно сдержанный, начал мерно покачивать головой, отстукивая ритм пальцами по краю стола.

А Ленка Лосева… Ленка смотрела на меня совсем иначе. В её глазах застыло странное выражение: она видела не того Лёху, который ушёл провожать Коровкину, а уверенного парня с дорогой гитарой. Обида на мгновение отступила, уступив место чистому восторгу и веселью.

Когда я доиграл последний аккорд и приглушил струны ладонью, в комнате на секунду повисла тишина. А потом Иришка закричала:

— Ещё! Лёша, ещё одну!

Я улыбнулся, чувствуя, как тепло инструмента передаётся мне. «Кремона» действительно была сказкой.

— Молодец, Алексей, — веско сказал отец, снова разливая алкоголь по бокалам. — А теперь давай что-нибудь для души, для взрослых.

Я задумался, перебирая пальцами по грифу, и вдруг пальцы сами вывели мелодию песни, которую так любила мама — там, в моем будущем. Про то, что «один раз в год сады цветут».

Гитара отозвалась глубоким, породистым звуком. Я запел негромко, вкладывая в каждое слово ту щемящую нотку, от которой сжимается сердце:

— Один раз в год сады цветут, весну любви один раз ждут…

Мама замерла с фужером в руке. Бабушка тихо опустила вилку на край тарелки. Отец перестал жевать