Рассвет русского царства. Книга 4 - Тимофей Грехов Страница 24

— Если увижу, что дали кусок жирного мяса или пирог свежий, расскажу Анне Тимофеевне. А уж она скора на расправу, и выпорет самолично вас. — Это я сказал больше для Шуйского, чем для девушек. Ведь если Шуйский прикажет принести ему что-то, что ему сейчас нельзя, то те не смогут не выполнить указание.

Служанки ещё раз закивали и попятились к выходу.

Когда мы остались одни, Василий Фёдорович завозился, пытаясь приподняться на локтях.

— Лежать! — тут же сказал я, оказываясь рядом и укладывая его обратно. Мои руки легли ему на грудь, мягко, но настойчиво вдавливая в подушки. — Куда собрался? Для кого я тут распинался всё это время? А?

— Да сил нет лежать, Дим, — пожаловался он, но сопротивляться перестал. — Спина затекла, ноги, как чужие. Долго мне ещё колодой валяться?

— Долго, — честно ответил я, присаживаясь на край табурета. — Вставать тебе пока нельзя. Даже садиться самому запрещаю.

Шуйский тяжело вздохнул.

— А жить-то… жить как раньше смогу? — в его голосе проскользнула нотка страха, которую он тут же попытался скрыть за ворчливостью. — Или теперь до конца дней буду калекой, что только на печи сидит да кашу жуёт?

— Сможешь, — уверенно сказал я. — Всё заживёт. И ходить будешь, и делами ворочать. Просто не сразу. Организм у тебя крепкий, но рана тяжёлая была.

— А конь? — вдруг оживился он, поворачивая голову ко мне. В глазах загорелся огонёк. — В седло можно будет? Мне ж в полки ездить надо, на границу… Новгородцы, будь они прокляты, чай не дремлют.

Я покачал головой.

— О конях забудь, минимум на полгода.

— Сколько⁈ — глаза боярина округлились. — Полгода⁈ Да ты в уме ли, Строганов? Я ж засохну тут! Месяц, ну два — ещё куда ни шло, но полгода…

— Василий Фёдорович, — перебил я его жестко. — У тебя кишки все штопаные. Тряска в седле, напряжение и всё по новой. Хочешь кишками наружу ездить? Нет? Тогда полгода никаких коней. Возок с мягкими перинами или сани — пожалуйста, и то аккуратно, по ровной дороге. А верхом — ни-ни.

Шуйский скривился, как от зубной боли, но спорить не стал. Видимо, память о той боли, что он пережил, была ещё слишком свежа.

— Но, чтобы ты не засох, — смягчился я, — я тебе упражнения покажу. Позже, когда швы снимем и рубцеваться начнёт. Будешь делать каждый день — быстрее восстановишься.

— Так давай сейчас показывай! — тут же встрепенулся он, снова пытаясь приподнять голову. — Чего ждать-то? Я ж чувствую, руки-ноги есть, шевелятся!

Я снова нажал ему на грудь, пресекая этот порыв энтузиазма.

— Всему своё время, Василий Фёдорович. Сейчас начнешь дёргаться — швы поползут. Вместо выздоровления получишь дырку в животе и сырой деревянный дом. Тебе оно надо?

— Деревянный — что? — не понял он.

— Гроб, — пояснил я. — Отпевать тебя будут, говорю.

— Типун тебе на язык, — буркнул Шуйский, успокаиваясь. — Ладно, убедил. Лежу.

Он помолчал немного, разглядывая меня с каким-то странным выражением. Взгляд стал хитрым, изучающим и… немного заискивающим?

— Дим… — понизив голос до шёпота вдруг тихо позвал он.

— Что? Болит где?

— Да нет… — он оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и знаком подозвал меня ближе. — Слушай… А нет ли у тебя средства, чтобы… ну, это… выздороветь уже сейчас? Сразу?

Я опешил.

— Это как… сразу?

— Ну… — он замялся, подбирая слова. — Может, зелье какое особое? Или слово заветное? Ты ж, я вижу, не простой лекарь. То, что ты сотворил… Это ж не по-людски как-то. Обычные лекари так не умеют.

Я смотрел на него и не знал, смеяться мне или плакать.

— Василий Фёдорович, ты, кажется, всё-таки перебрал моего отвара, — вздохнул я. — Мерещится тебе всякое.

— Да брось ты, — он подмигнул мне, и этот жест на измождённом лице выглядел жутковато. — Я ж никому. Могила! Клянусь крестом, слова не скажу. Может, ты… ну, знаешь чего? Или сам… того? С силой?

Он явно намекал на колдовство или какой-то магический дар. Ситуация становилась комичной. Один из первых людей государства, прожжённый политик и воин, лежал передо мной и на полном серьёзе выпрашивал чудо-таблетку, веря, что я тайный чародей.

— Василий Фёдорович, — сказал я максимально серьёзно, — слушай меня внимательно. Нет никаких чудес. Нет никаких заветных слов и волшебных зелий. То, что я сделал, это всего лишь знание, как устроено тело человеческое, и умение работать ножом и иглой. Чистота, правильный уход и вовремя отрезанная гниль — вот и вся моя «магия». — Шуйский слушал меня с явным недоверием. В его глазах читалось: «Ну конечно, так я тебе и поверил, хитрец». — К сожалению, — продолжил я выпрямляясь, — таких методов лечения, чтобы «встал и пошёл», мне неизвестно. По крайней мере в тех знаниях, что мне даровал Николай Чудотворец, об этом нет ни слова.

У меня не было другого выбора, кроме как сослаться на «Чудотворца», ведь, как правильно заметил Шуйский: то, что я сделал, не поддаётся никакому объяснению.

— И что, вообще ничего нельзя сделать? — с надеждой в голосе спросил Шуйский.

— Природу не обманешь. Кость срастается в своё время, мясо — в своё. Самое лучшее и единственное лекарство для тебя сейчас — это сон, покой и время.

Дни потянулись… похожие один на другой. Кризис миновал, и теперь моей главной задачей было не мешать организму Василия Фёдоровича делать свою работу.

У меня появилось свободное время, и я находил отдушину в простых мужских радостях. Компания подобралась знатная: мой отец Григорий, Лёва, Ратибор Годинович и Андрей Фёдорович Шуйский.

Мы сходили в баньку Шуйских, в которой была сложена печка, как и у меня в Курмыше. И в парной было тяжело дышать не от дыма, а от жара, поступающего от каменки.

— Поддай-ка, Лёва! — уже красный, как рак, попросил Андрей Фёдорович.

Лёва плеснул ковш воды на раскалённые камни. Каменка отозвалась сердитым шипением, и облако невидимого, но ядреного жара ударило в потолок, чтобы тут же мягко опуститься на наши спины.

— Ух, хорошо! — выдохнул Ратибор, охаживая Андрея веником. И словно заговор произнёс. — Кости старые прогревает, всю хворь выгоняет.

— Сам ты старый! — возразил Шуйский, и тут же березовый веник в руках Ратибора стал мелькать быстрее.

После парной мы сидели в предбаннике, завернувшись в простыни, пили холодный квас или густое пиво, которое, кстати, варили здесь же, на подворье. Разговоры текли неспешно, и я больше слушал, чем сам говорил.

Ненадолго мой взгляд остановился на Ратиборе. За короткий срок я уже кое-что смог понять. Напрямую об этом не говорили, но хватало и простых оговорок.

Он вернулся из ссылки, но