Бен Элтон - Время и снова время Страница 34

– Простите, я имел в виду не цветок. Это неверное слово. Сам не знаю, почему оно пришло на ум. Я понимаю, пока что на однополую любовь смотрят косо…

– Косо! Пока что!

– Поверьте, со временем отношение к ней изменится.

– Да ну? Ваш оптимизм восхищает, но я не вижу для него никаких оснований. У меня это было развлечением, этакой новинкой, чем-то вроде курортного романа. Однако я знаю немало людей, для кого в этом вся жизнь, и общество делает эту жизнь просто невыносимой.

– Да, вы правы. Лично я считаю, что человек не волен в своих сексуальных предпочтениях. Для меня самоочевидно, что с ними рождаются. И я глубоко убежден: нельзя никого дискриминировать за сексуальную ориентацию.

Бернадетт перегнулась через стол и схватила Стэнтона за руку:

– Как замечательно вы сказали, Хью! Потрясающе! Откуда вы берете такие выражения? Нельзя никого дискриминировать за сексуальную ориентацию. Погодите, я это запишу.

Она ушла в номер.

Стэнтону показалось, что Берни слишком долго записывает одно предложение. Наконец она вернулась. В нижнем белье.

– Я ужасная, да? – сказала она. – Но с вами так интересно, и я испугалась, что мы всю ночь просидим на балконе и никогда… не войдем в комнату.

Даже в лунном свете было видно, что Бернадетт вся залилась румянцем. Самое забавное, что в своем интимном наряде она все равно казалась одетой. Белая сорочка с неглубоким вырезом, чуть присборенная в талии и конусом расходившаяся к лодыжкам, предлагала к обозрению только шею и руки. Но, как ни странно, этот целомудренный наряд выглядел невероятно эротично. Возможно, из-за голых плеч в лунном свете. Иногда краешек обнаженной плоти воздействует сильнее полной наготы. В двадцать первом веке модельеры дамского белья об этом благополучно забыли.

Стэнтон взял Берни за руку, увел ее в комнату и выключил лампу. Сквозь открытые балконные двери струился лунный свет. Хью снял с нее сорочку. Непередаваемый миг. Впервые за десять лет он касался не Кэсси, но другой женщины. И она была из иного времени.

1914 год. Вена. Лунная ночь.

Стэнтон завозился с запонкой своего крахмального воротничка.

Берни стояла совершенно голая, на ней были только шелковые чулки, выше колена перехваченные подвязками.

Однако не они приковали взгляд Стэнтона. И не восхитительная грудь, неожиданно пышная, но тугая. И не изгиб бедер. И не чуть выпуклый живот. Хотя все это, конечно, безумно волновало.

Волосатый лобок. Даже скорее мохнатый. Густая и курчавая каштановая поросль взбиралась выше так называемой зоны бикини. Собственно, ничего удивительного. Хью, конечно, знал, что у женщин в паху растут волосы, но никогда не видел женского лобка в его натуральном облике. Кэсси делала эпиляцию. В его постельном опыте все женщины были выбриты – если не полная «бразилия», то оставлен лишь коротко стриженный аккуратный мысик. Вспомнилась байка о поэте Джоне Рёскине: женин волосатый лобок внушал ему такой ужас и отвращение, что он не мог исполнять супружеские обязанности.

Не сказать, что мохнатая промежность ошеломила. Просто необычно, только и всего.

Но вообще-то прелестно.

– Может, вы разденетесь? – спросила Бернадетт. – А то я уже как-то глупо себя чувствую.

– Извините… сейчас. – Хью стал торопливо разоблачаться.

Они рухнули в постель.

На какое-то время изголодавшийся Стэнтон буквально обезумел от похоти. Он впивался в изгибавшееся женское тело, он просто лапал его. После почти годовой жажды этот внезапный оазис в пустыне вздыбил каждый его нерв. В его объятиях Берни тоже покорилась первобытному инстинкту и, извиваясь, хватала его между ног.

– Боже! – задыхаясь, шептала она. – Как же я по нему соскучилась!

Она была совсем иная, нежели Кэсси, которая в любви спокойно и радостно плыла по течению. Как у всякой верной супружеской пары, такая любовь вошла в привычку, им было хорошо. Но сейчас неизведанное женское тело и его буйство дико возбуждали.

И тут все чуть не сорвалось.

Из-за мыслей о Кэсси.

Из-за сравнения ее с Бернадетт.

Жена. Неоспоримая любовь всей его жизни, мать его детей. Захлестнуло виной. Словно Кэсси вошла в комнату и застукала прелюбодея.

Мощь стала угасать, несмотря на смачный поцелуй Бернадетт. А все непрошеная мысль. Отвлекла, будь она неладна. Женщине хорошо – может притвориться, дожидаясь ухода незваных мыслей, а у мужчины улика налицо.

В руке Бернадетт.

– Ой, – сказала Берни. – Я что-то не так сделала?

Вот же глупость. Ведь он желал этого. Аж скулы сводило. И был в полном праве. Самое главное, Кэссито не против. Конечно, нет.

Кэсси. Кэсси. Как же ее выдворить из комнаты? Шла бы в соседний номер. Или на балкон.

Рядом голая Бернадетт. Он представил, как она медленно стягивает длинную сорочку. Открылись стройные ноги в белых чулках. Мохнатый лобок. Густая каштановая поросль. Так красиво, женственно и… уместно.

Он положил руку в низ ее живота. Так странно. Обычно под ладонью было гладко или чуть колко. А сейчас шелковисто. Податливо мягко. Роскошно. Обольстительно. Туда хотелось нырнуть с головой.

– Так-то лучше, – выдохнула Бернадетт. – Ну вот, дело пошло!

Потом они лежали рядом. Допили вино. Бернадетт закурила. Он ее обнял.

– Было очень хорошо. – Берни к нему прижалась и закинула на него ногу.

– Да, очень.

– В меня… ничего не попало, нет? Спрашивать, конечно, поздновато, но все-таки.

– Нет. Я был осторожен. Все осталось на твоем животе и простынях.

– Ладно. Как говорится, лучше так, чем этак.

Как было бы странно, подумал Стэнтон, если б в этой новой версии века он обрюхатил женщину. Невообразимо: имел бы детей в двух разных измерениях пространства и времени. Вспомнились Тесса и Билл. Его дети, смысл его жизни. Они и сейчас смысл его жизни.

Только их больше нет. А он в постели с женщиной, умершей задолго до их рождения.

Наверное, Бернадетт догадалась, о чем он думает.

– Ты чувствуешь себя виноватым? – спросила она. – Я о твоей жене… Наверняка она бы поняла. Или я слишком самонадеянна? Откуда мне знать, как бы она это восприняла. Но я думаю, она бы не захотела, чтобы ты навеки остался один.

– Да – наверное, поняла бы, и нет – я не чувствую себя виноватым.

Берни положила голову ему на плечо и поцеловала его в шею. Стэнтон ее обнял. Полежали молча. Хью приподнял голову и посмотрел на ее лицо в лунном свете. Какое милое, милое лицо.

Вдруг ее носик озадаченно сморщился.

– Что такое? – спросил Стэнтон.

– Я подумала, у тебя часы остановились. – Выгнув шею, Бернадетт смотрела на циферблат. – Но нет, идут. Вон секундная стрелка скачет. Светящаяся.

– И что?

– Но часы не тикают. Как странно.

– Тикают, очень тихо.

– Да нет же. Часы под самым ухом, у меня прекрасный слух, но они не тикают.

– Особая модель. Самая последняя разработка. Швейцарская.

– Хм. Сейко. Название не очень-то швейцарское.

– Это крохотная фирма. Продвинутая. В смысле, сильно опережает свое время. Я выполняю деликатную работу и потому снаряжен всем самым лучшим.

– Кстати, а чем ты занимаешься? – Берни перекатилась на живот и подперла кулаками подбородок. – Ты такой удивительный, я бы даже сказала, загадочный. Представляешься военным…

– Представляюсь? Что значит – представляюсь?

– …и золотым рудокопом из австралийской глуши. Однако ты не только наслышан о Карле Краусе, но знаешь название его сатирического журнала, который на немецком языке издается в Вене. У тебя неслыханно передовые взгляды на женский вопрос и плотскую любовь. Ты изъясняешься потрясающими фразами, которым место в сборнике цитат. Ты уверяешь, будто закончил Кембридж, но почему-то запамятовал, что там нет женщин среди студентов, не говоря уж о профессорах. Далее, ты невиданно крепок физически. У тебя просто литое тело, которое, между прочим, чрезвычайно приятно держать в объятиях. И еще я заметила на нем два шрама – по-моему, это пулевые ранения. Ты не выпускаешь из виду свои рюкзаки и носишь часы, которые не тикают. Даже чуть слышно. Так кто же ты, Хью Стэнтон, и чем, скажи на милость, занимаешься?

– Что ж, я мог бы ответить, но тогда придется тебя убить. – Стэнтон вспомнил старую хохму из своего века.

Берни улыбнулась:

– Надеюсь, ты шутишь. Значит, ты шпион?

– Я лишь попутчик в поезде. Как и ты.

– Попутчик в поезде, – медленно повторила Берни. – На слух романтично.

– И по сути тоже. Для меня, по крайней мере. В поезде «Сараево – Загреб» случайно знакомишься с очаровательной женщиной и проводишь с ней ночь в венском гостиничном номере, залитом лунным светом. Я не могу представить ничего романтичнее.

– Только одну ночь?

Стэнтон замялся. Может, остаться? На денек. Они вместе позавтракают на балконе, потом весь день будут гулять по городу, а за ужином выпьют вина и, может быть, даже потанцуют. В конце концов, это имперская Вена. Поздним вечером они вернутся в свой номер и…