СМЕРШ – 1943 - Павел Барчук Страница 4

— Поздно, — Крестовский вдруг резко рванул к пульту, ударил рукой по большой красной клавише на панели. Ему было плевать на мои угрозы, — Процесс необратим. Координаты заданы. Июнь 1943 года. Точка бифуркации. Рейх получит технологии будущего. Получит важную информацию. Мы передадим им всё — чертежи реакторов, схемы микропроцессоров, карты месторождений. Расскажем, как надо действовать дальше. Они будут знать, кто принес им свет истинных знаний! Они поймут, что Советский Союз это — партнер, а не враг. Закончат войну! Мы объединимся. Вся Европа, весь мир ляжет у наших ног!

Машину тряхнуло. С потолка посыпалась штукатурка.

В этот момент за моей спиной послышался шорох. Почувствовал его шкурой. Инстинкт сработал быстрее мысли, заставил меня упасть и откатиться влево. За деревянные ящики.

Очередь прошла там, где секунду назад была моя голова.

В зал ворвались двое недобитков из коридора. Началась стрельба. К счастью, они целились конкретно в меня, а я находился в стороне от клетки с заложниками. Люди не должны пострадать.

Но в этом был и очень охренительный минус. Мои действия тоже оказались ограничены. Я мог попасть в гражданских.

Одного стрелка убил. Второй, рыча от ярости, поливал мое укрытие огнем. Не давал высунуться.

— Вали его! Вали мента! — зорал Крестовский, в миг утратив всю свою интеллигентность. Псих долбаный.

А потом этот шизик выхватив из-под пиджака «Люгер». Настоящий, наградной парабеллум.

Я оказался в ловушке. Слева — стена. Справа — стреляют. Впереди установка и звезданутый Крестовский.

Патроны в «Вереске» кончились. Выхватил «Гюрзу».

Оценивай ситуацию, Волков. Думай.

Заложники. Вот, о чем надо сейчас позаботиться. И где, твою мать, Сазонов⁈

Женщина в клетке пришла в себя, закричала. Тонко, пронзительно. Этот крик резанул по нервам больнее, чем пуля. Дети еще крепче прижались друг к другу.

Машина выходила на пик мощности. Между цилиндрами начали проскакивать жирные молнии. Они били в пол и стены. Одна из молний прилетела в пульт управления. Техники, которые успели подняться и вновь заняться адской машиной, с воплями отскочили. Их халаты задымились.

— Во славу Черного Солнца! — заорал боевик, а потом… сорвал с разгрузки гранату.

Ф-1. «Лимонка».

Размахнулся и бросил её в сторону заложников.

Сука! То есть им буквально нужна живая энергия⁉ В прямом смысле?

Время остановилось.

В такие моменты мозг разгоняется до невероятных скоростей. Я видел, как граната медленно летит по дуге. Видел, как вращается в воздухе ребристое тело. Видел, как отлетает предохранительная скоба.

Снаряд упадёт точно рядом с клеткой. Радиус поражения осколками — до 200 метров. Радиус сплошного поражения — 7 метров. Заложники погибнут.

У меня был выбор.

Я мог нырнуть за свинцовый кожух генератора. Я бы выжил. Потом написал бы рапорт. Возможно, получил бы еще одну медаль. Пришёл бы домой, выпил водки в пустой квартире и лег спать.

Но тогда всю оставшуюся жизнь буду видеть эти глаза. Глаза детей, которые смотрят сейчас на долбанную гранату.

И есть второй вариант. Группа захвата по-любому вот-вот ворвётся сюда. Главное — не дать заложникам погибнуть.

Решение пришло мгновенно. Холодное и твердое, как гранитная плита.

Я прыгнул с места. Не от гранаты. К ней. Бросился вперед, чувствуя, как рвутся связки от запредельного напряжения.

Крестовский что-то кричал. Стрелял в меня из своего «Люгера». Пуля ударила в бок, пробила кевлар, обожгла ребра.

Плевать.

Я упал на бетон ровно в тот момент, когда граната коснулась пола.

Сгруппировался. Подтянул колени к груди. Накрыл «лимонку» собой. Животом.

Поднял голову. Сам не знаю зачем. Встретился взглядом с женщиной в клетке. Она смотрела на меня с ужасом и надеждой.

А потом мир исчез.

Взрыва я не услышал. Только почувствовал удар. Такой силы, словно по мне проехал товарный поезд. Боль была яркой. Сознание не смогло её обработать и просто выключило рецепторы.

Но спасительная темнота не наступала. Вместо нее пришел Свет.

Взрывная волна гранаты нарушила магнитный контур «Колокола». Накопленная энергия вырвалась наружу, смешиваясь с плазмой взрыва и моей угасающей жизнью.

Я почувствовал, как меня разрывает на атомы. Но не физически. Сознание выдернуло из тела, как старый гвоздь из доски.

Я видел себя со стороны. Изломанная фигура в окровавленном бронежилете. Видел, как врывается группа Сазонова. Видел, как падает прошитый очередью Крестовский.

Но главное — я видел, что заложники живы. Всё получилось.

Глава 2

Оказывается, у боли есть вкус.

В моей прошлой жизни она была острой, стерильной. Пахла медицинским спиртом, анестетиком и холодным металлом хирургических зажимов. Случались ранения, не один раз. Знаю, о чем говорю. Поганые ощущения.

Здесь же, в вязкой темноте, окутавшей сознание после ослепительной вспышки на складе, боль чувствовалась иначе. Она была тяжелой. Липкой. И гнилой.

Попытался набрать воздуха, но грудь сдавило так, будто сверху меня привалило бетонной плитой. В ребрах чувствовалась тупая, ноющая боль. В горле першило. Драло наждачкой. Я что, наглотался битого стекла?

Закашлялся. Тело скрутило спазмом. Этот звук — сухой, лающий, сиплый хрип — показался чужим. Будто голос не мой.

— Тише, тише, служивый… Не надо так рваться. Швы разойдутся, опять штопать придется. Головушку свою пожалей, она у тебя и без того — как бубен треснутый теперь.

Голос доносился словно сквозь плотную вату. Женский. Глухой от усталости. С особой ноткой бабьей жалости.

Я с трудом разлепил веки.

Сначала была муть. Размытые пятна, пляшущие тени. Потом проступили источники света. Желтого, дрожащего, тусклого. Вообще не похоже на ровное, мертвенное сияние больничных галогенок.

А больница — это единственное место, где я должен находиться. Если выжил после взрыва. Если не выжил, ситуация та же. Только вместо реанимации — морг. И там вряд ли со мной кто-то будет разговаривать.

Следом пришел запах. Ударил в ноздри концентрированной волной.

Нет, это точно не клиника. В больничке пахнет хлоркой, кварцеванием и стерильностью. Здесь воняло кровью, ядерным табаком-самосадом, немытыми мужскими телами и почему-то сырой, мокрой землей.

— Пить… — язык ворочался с трудом. Он распух, словно кусок мяса, который бросили в пыль и долго пинали ногами.

Надо мной склонилась тень. Я моргнул несколько раз, фокусируясь.

Женщина. Белый платок повязан низко, по самые брови. Лицо серое, землистое. Под глазами залегли темные круги. Ей могло быть двадцать, а могло быть и сорок. Медсестра, похоже. Или санитарка.

Она поднесла к моим губам жестяную кружку. Край оказался неровным, с острой зазубриной, которая царапнула губу.

— Пей, милок. Помаленьку. Глоточками. Не торопись.

Вода была теплой, отдавала тиной и ржавым железом. Но сейчас