Еретики - Максим Ахмадович Кабир Страница 4

— А вас как величать, товарищ председатель Туровец?

— Прасковьей кличут.

— Славное имя, — оценил Тетерников. — Чисто русское.

— На самом деле — греческое, — сказала Прасковья.

— Правда? А ласково как?

— Что — ласково? — не поняла Прасковья.

— Ласково светит солнце, — вполголоса, с ехидцей запел Скворцов.

— Ну как вас матушка называет? — прикусывая улыбку, спросил Тетерников.

— Никак, — ответила Прасковья, глядя в лес. — Ее убили.

Тетерников стушевался.

— Простите, председатель.

— Кто убил? — посерьезнел Скворцов. — Чехи? Комучевцы?

— Давайте отложим праздные разговоры, — сказала Прасковья.

— Да… извините…

Степь плевалась кузнечиками. Комучевцы знатно потрепали Симбирск, но круглой сиротой Прасковья стала раньше. До войны, до Сдвига, до Октября. Когда царь, по которому сохли одноклассницы Прасковьи, отрекся от престола и правительство Керенского на радостях объявило всеобщую амнистию. Когда жандармерию и царскую полицию поголовно сослали в окопы Великой войны и некому было противостоять преступности, захлестнувшей город.

— Товарищ председатель… — Спутники Прасковьи не умели долго молчать.

— Здесь.

— А зачем вам в хутор?

Прасковья сдула с рукава мотылька.

— Про банду Ульмана слыхали?

— Кто ж не слыхал? Налетчики, душегубы. Скольких людей на тот свет сослали. В ссыпной кассе цельным мильоном разжились.

— Только нет больше банды, — сказал Скворцов. — Они винзавод в Сенгилеевском уезде брали, а там засада. Ульмана под белы ручки в ваш Симбирск и доставили. Наверное, казенные харчи точит.

— Не точит, — возразила Прасковья. — Кончился Ульман в Соловьевом овраге.

— Поделом.

— У Ульмана наперсник был, — сказала Прасковья. — Яков Кучма. Второй человек в шайке. — Тень скользнула по ее лицу. Не от веток тень, а от воспоминаний. Она увидела родной дом на берегу Свияги, маму за швейной машинкой, папу с книгой. И сама Прасковья, босоногая, шестнадцатилетняя, еще не видевшая ни чудищ, ни человеческих кишок, облепленных мухами, лежащих в дорожной пыли… невинная девочка подходит к окну и говорит, вглядываясь в ночь:

— Мам, пап, там какие-то люди стоят.

Газеты писали, звездный рак заразил Россию летом восемнадцатого, и они были правы. В восемнадцатом подземная река Симбирка выпустила на поверхность отвратительных троглобионтов, а местный помещик Шапрон дю Ларре стал приносить кровавые жертвы Псам, Обитающим В Углах. Но монстры населяли мир задолго до Сдвига. Населяли его всегда, и Яков Кучма, дезертир и мародер, был одним из чудовищ.

— Председатель? — Скворцов вернул Прасковью в реальность — из роковой ночи в седло.

— Да… Кучма… ему и еще парочке налетчиков удалось улизнуть на подводе. Свидетели утверждают, что он был тяжело ранен в голову.

— Ищи-свищи, — сказал Скворцов.

— И искала, и свистела. На допросе подельник Ульмана упомянул, что Кучма предлагал банде пересидеть в Лебяженке, там, дескать, у него любовница.

— Правая рука кровопийцы Ульмана… — Тетерников глотнул из фляги. — И что ж, вас одну его ловить послали?

— Я не одна, — улыбнулась Прасковья.

Они проехали заброшенную лесопилку. Предприятие кишело мошкарой. За рощей дорога ныряла в балку с рассыпанными по дну домишками. Прасковья расстегнула кобуру и велела приготовиться. Привязав лошадей к жердям у ручейка, посланцы революции вошли в хутор.

Запущенность Лебяженки, отсутствие людей во дворах и цепных собак за покренившимися заборами не удивили Прасковью. Сколько сел опустошила война — не счесть. Но было что-то еще, черная тоска, которую излучали чумазые домики и заполоненные бурьяном огороды. Как отпечаток жирных пальцев — звенящее в знойном воздухе эхо произнесенных здесь заклинаний. Пушистая плесень, покрывающая степную вишню, осиные гнезда под кровлей, на лавке у калитки — груда ветоши, сложенная в виде старухи.

Прасковья сбилась с шага. Старуха была настоящая. Рябая, согбенная под тяжестью лет, она зажмурилась, принимая солнечные ванны, и что-то бормотала себе под нос. Из ее дряблой щеки рос, доставая до ключицы, мясистый шип толщиной с початок рогоза.

Прасковья приблизилась к старухе. Слух уловил обрывки бессмысленных или, наоборот, налитых зловещим смыслом фраз:

— Погребенные среди звезд… изменчивые контуры мегалитов… лабиринт из семи тысяч кристаллических структур… обратные углы Тагх-Клатура… — Старуха распахнула веки, заставив Прасковью и красноармейцев отпрянуть. Правый ее глаз затянула молочная катаракта, в левом было сразу два зрачка, синий и карий. — Куколка, — промолвила старуха совсем другим голосом, не тем, который она использовала для произношения абракадабры. — Хочешь молочка? У меня молочко пошло…

Прасковья поежилась, как от порыва ледяного ветра.

— Нет, хочу. Мы ищем гражданку Ольгу Ракову. Знаете такую?

Старуха показала вбок крючковатым пальцем. Прасковья не могла оторвать взгляда от гадости, свисающей со старушечьей щеки.

— В конце улицы двускатная крыша.

— Спасибо.

— Скажите ей, чтоб сдохла уже.

Старуха закрыла свои пугающие глаза. Визитеры пошли по растрескавшейся дорожке.

— Сдвиг. — Скворцов скрипнул зубами. — Нам приходилось прятаться от деникинцев в Аджимушкайских каменоломнях. Восемь километров темноты под землей. И что там только не водилось, в туннелях. Порой подумывал белякам сдаться, лишь бы не стать… — Он глянул через плечо на уменьшающийся силуэт старухи — кучу ветоши, сложенной на лавке. — Не стать, как это.

— Так вы из «Красных кротов»? — догадалась Прасковья.

— Керченский подпольный горком большевиков!

— Серьезное ранение?

— В брюхо.

— А жрет, как Дагон, — прокомментировал Тетерников.

Шуточные пререкания оборвал выплывший из-за боярышника дом с двускатной, крытой шифером кровлей. Обширный огород не миновала судьба соседских делянок. Теперь на нем выращивали сныть да осот.

— Давайте так, товарищи…

Договорить Прасковье не позволило отворившееся окно — и грянувший следом выстрел. Штакетина разлетелась щепой в полуметре от места, где председатель стояла. Прасковья села, и бойцы, срывая с плеч винтовки, последовали ее примеру.

— Не подвела чуйка, товарищ председатель. — Тетерников сощурился в щель между досками.

Вторая пуля чиркнула над головами. Прасковья стиснула рукоять нагана.

— Пистолет, — на слух определил Скворцов.

— Послушайте, вы! — крикнула Прасковья. — Уйдите от крови, нас здесь целый отряд, мы — представители единственной законной…

Свинец шлепнул о забор.

— Вы говорите, говорите, председатель. — Тетерников отклонился, вставил в прощелину штык и спустил курок. Передернул затвор, трехлинейка отхаркнула гильзу.

— Соскучился я по этому аромату. — Скворцов втянул ноздрями запах пороха. — Ну чего, председатель? Вы тут главная.

— К дому проберетесь? — Прасковья посмотрела на Скворцова.

— Это запросто. — Красноармеец пополз вдоль забора. Тетерников поднял винтовку. Стрелок выпустил несколько пуль в молоко. Затем, не сговариваясь, Прасковья и Тетерников вскочили и открыли огонь по окну. Скворцов был уже возле дома. Прокрался к наличнику, отлип от фасада и шарахнул в сенцы из винта.

Воцарилась тишина. Скворцов встал на цыпочки, вытянул шею за подоконник и показал товарищам большой палец.

— Красавчик, — оценил Тетерников. Перемахнув забор, пригибаясь до земли, Прасковья и Тетерников ринулись к дому. В сенях их ждал сюрприз. Стрелок был женщиной тридцати примерно лет. Красивое, нынче залитое красной юшкой лицо, остекленевшие глаза, дыра в щеке,