Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 6

Мария Федоровна наблюдала за нами, выпрямившись в струну. Руки сцеплены в замок, взгляд настороженный.

— Константин, — голос ее стал мягче. — Мастер Григорий утомлен. Он преподнес нам чудесный дар, и я всего лишь хотела выразить благодарность приватно. Не стоит утомлять его казарменными байками.

— Дар? — Цесаревич снова покосился на дверь, за которой скрылось «Древо». — Очередная побрякушка? Ну-ну. Бабье дело. А у меня к мастеру свой интерес.

Он подмигнул мне. В этом жесте сквозило что-то заговорщицкое, словно мы с ним только что обчистили винный погреб на пару.

— Слышал я, братец Александр утвердил твою медаль. Для солдат. Без степеней. Смело! Дерзко!

Я скосил взгляд на Вдовствующую императрицу. Буря миновала. По крайней мере, на сегодня. Вместо допроса с пристрастием судьба подкинула мне пьяного Наследника.

— Медаль, мастер! — гаркнул Константин, не убирая тяжелой ладони с моего плеча.

В его глазах вдруг проступила серьезность. Словно расплавленный металл мгновенно застыл в форме.

— Вот что главное! К черту побрякушки, к черту эти женские забавы! Ты сделал вещь!

Отпустив меня, он принялся мерить шагами комнату, заложив руки за спину. Шпоры звенели по паркету, как кандалы каторжника.

— Братец Александр утвердил твой проект. Новый знак отличия. Для всех. Без различия чинов и званий. Офицер ты, генерал или простой рядовой — совершил подвиг, получи и носи с гордостью.

Резкая остановка. Палец Цесаревича уперся мне в грудь, словно он собирался проткнуть меня насквозь.

— Знаешь, что ты сделал, ювелир? Ты в душу солдатскую заглянул. А это поважнее, чем алмазы гранить для придворных шлюх.

Мария Федоровна поджала губы. Возражать было бесполезно: когда Константин входил «в штопор», остановить его мог разве что пушечный залп в упор.

— Я люблю армию, мастер, — голос Цесаревича упал до хриплого шепота, в котором вибрировала неподдельная страсть. — Я живу ею. Пусть шепчутся по углам, что я самодур, что мне лишь бы палкой махать. Идиоты! Я видел, как под Аустерлицем дрались мои уланы. Видел, как рядовой Иванов, простой мужик из-под Тулы, зарубил троих французов и спас своего ротного. И что он получил? Чарку водки? А штабной писарь, который порох нюхал только на стрельбище, получил Владимира за красивые отчеты с завитушками.

Он снова сорвался с места, активно жестикулируя, будто рубил невидимого врага.

— Солдат — он ведь не дурак, хоть и грамоте не обучен. Он все чувствует кожей. Когда генерал смотрит на него как на навоз под сапогами, солдат пойдет в бой, потому что присяга. Но пойдет без огня, как вол в упряжке. А дай ему знать, что его кровь ценится так же, как кровь князя… О! Тогда он горы свернет. В штыковую пойдет с песней, на картечь с голыми руками полезет!

Константин впился в меня горящим взглядом фанатика.

— Ты уловил эту суть, мастер. Смерть не разбирает чинов. И подвиг — он один на всех. Если гренадер закрыл собой знамя, и если полковник повел полк в атаку — цена одна. Жизнь. И награда должна быть одна. Твой крест — это знак равенства перед костлявой и перед славой. Это… это сильно. Я бы сам такой носил с гордостью.

Хрестоматийный портрет «несостоявшегося императора» — нервного, жестокого самодура — трещал по швам. Передо мной стоял солдат до мозга костей. В его словах не было фальши. Человека определяет поступок, а не герб на воротнике. Эту простую истину Константин чувствовал нутром, транслируя энергию, которой так отчаянно не хватало его лощеному брату Александру. Опасный, неудобный, но магнетически притягательный человек.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Высочество, — ответил я, стараясь не фальшивить. — Для меня честь слышать такие слова от того, кто знает реальную цену крови, а не ее цвет.

— Знает! — фыркнул он, дернув головой. — Я родился в седле! И сдохну, надеюсь, там же, а не в пуховой перине под присмотром лекарей. Тучи сгущаются, мастер. Мы все это знаем. И когда гром грянет по-настоящему, нам нужны будут герои, не родословные книги.

Внезапно он хлопнул себя по лбу, меняя настроение. Это для меня так неожиданно, что заставило меня удивленно раскрыть глаза. Константин — буря, непредсказуемая буря.

— Слушай, мастер! А чего мы тут? Там музыка, вино рекой, девицы! А я тебя тут мариную. Пойдем!

Он подхватил меня под руку — по-свойски, как старого собутыльника.

— Матушка, — бросил он через плечо императрице, — позволь я украду у тебя мастера? Нам есть что обсудить. Хочу показать ему своих улан. Пусть посмотрит на настоящих орлов, а не на этих канареек.

Мария Федоровна выдохнула, ее плечи чуть опустились. Гроза прошла стороной.

— Идите, — в голосе звучало нескрываемое облегчение. — Мы еще с ним поговорим. И не задерживай его, Константин.

— Обижаешь, матушка! — раскатисто рассмеялся Цесаревич. — Мы только пригубим. За победу!

Он потащил меня к выходу с напором локомотива. Оглянувшись, я успел заметить одинокую фигуру в серебряной парче посреди темной комнаты. Разговор не окончен, это ясно как день. Императрица просто дала мне отсрочку. Но сейчас, под крылом ее бешеного сына, я был в безопасности.

В коридоре Константин набрал крейсерскую скорость, его сапоги грохотали в пустоте переходов.

— Скажи, мастер, — бросил он, минуя вытянувшихся в струнку гвардейцев. — Ты просто так этот крест нарисовал? Чую, есть в тебе это… понимание?

Косой взгляд требовал правды.

— Чувствую, Ваше Высочество. Время требует перемен. Металл устал, нужна переплавка.

— Во-во! — довольно кивнул он. — И я о том же. Прорвемся.

Двери бального зала распахнулись от удара царственного сапога, впуская нас в сияющее море света. Эффект был сродни разрыву шрапнели посреди кондитерской. Бал поперхнулся собственной музыкой: оркестр сбился с такта, фальшиво взвизгнула скрипка, и шум сотен голосов умолк.

Ходячая стихия в мундире, Великий князь Константин Павлович, шел не впереди, как предписано этикетом, а плечом к плечу со мной. Его рука крепко держала мой локоть — жест, допустимый разве что для однополчанина, вытащенного из-под огня. Он что-то жарко вбивал мне в ухо, время от времени прикладываясь ладонью к моей спине так, что позвоночник протестующе хрустел.

Для петербургского света происходящее выглядело святотатством. Вензель Вдовствующей императрицы, полученный час назад, уже поднял меня на социальном лифте на этаж элиты, но нынешнее панибратство с Наследником вышвырнуло мой статус прямиком в стратосферу, выше ангела на шпиле Петропавловки.

У старого князя Куракина