Еретики - Максим Ахмадович Кабир Страница 8

— Здесь все?

— Да. Таисия, Олимпиада, Феофания, Сергия, Серафима, Леонтия, Дорофея, Анатолия, Лидия, Варвара, Агния, Лукия, Порфирия, благочинная Рафаила, Дионисия, Фивея, Анфиса, Апполинария и Ангелина.

— …и Ангелина. То есть двадцать женщин, — сосчитала Прасковья. — Где еще одна?

— Сестра Геронтия носит схиму. Она не покидает своей кельи.

— Тогда мы с вами к ней наведаемся… позже. А сейчас, товарищи, можете быть свободны. Кроме вас, товарищ настоятельница. Бойцы…

Красноармейцы раздавили подошвами окурки. Прасковья вынула из кармана и передала им тряпичную рулетку, огрызок карандаша и бумагу.

— Будете делать замеры каждого помещения.

— Есть делать замеры, — козырнул Тетерников.

— Товарищ настоятельница, проведите для нас экскурсию.

— Как изволите. — Матушка Агафья кивнула дебелой инокине с родимым пятном. — Сестра Дионисия, принесите ключи.

Они начали с хозяйственного блока. Скворцов тянул линейку, измеряя площадь амбара, сарая, шумливого курятника, свинарника и коровника. У обители имелись куры и хавроньи, но коровник пустовал. Зато был полон хлев. Из полумрака на чужаков таращились глаза с вертикальными зрачками. Козы апатично жевали траву. Бородатый козел почесал рогом толстый, с проплешинами, бок. Тетерников попробовал погладить смешного козленка, но тот боднул его и убежал к мамке.

— Расскажите про монастырь, — попросила Прасковья.

— Его заложили в четырнадцатом веке, — сказала игуменья. — На месте языческого капища, посвященного Велесу, с согласия князя Дмитрия Донского. Отец Григорий очень интересовался этой темой и даже проводил своего рода раскопки. Перелопатил двор…

— Интересовался? — спросила Прасковья. — Уж не интересуется?

— Интересуется, — поправилась игуменья.

— Археология, — сказала Прасковья. — Это важная наука.

— Да? Я думала, вы отреклись от прошлого.

— Археологию мы сохраним, — пообещала Прасковья.

Они вышли на свежий воздух, но сразу нырнули в сырость угрюмой постройки, такой же, как та, в которой находились кельи.

— Каменные здания возвели в шестнадцатом веке. Церковь была деревянной до восемнадцатого.

Сестра Дионисия позвенела ключами, отпирая замок.

— Когда-то здесь была школа.

— Под лазарет — самое оно. — Прасковья огляделась. — Не много ли места для двадцати монашек?

— До революции нас было шестьдесят, а в лучшие дни — полторы сотни. И это не считая паломников.

— Общество излечивается, — сказал Скворцов, возясь с рулеткой. — Почитали бы девчонкам Маркса.

Игуменья саркастически изогнула губы.

— А что писал Маркс о Старых Богах?

— Ничего, — насупился Скворцов. — Он жил до Сдвига.

— Но такой умный немец мог бы догадаться, что за пределами материального мира властвует разумный хаос.

— Мы этот хаос сабельками изрубим, — сказал Тетерников насмешливо.

— Значит, на то Божья воля.

— Оставим споры для дискуссионного клуба, — сказала Прасковья и принюхалась. В коридор вошла, подволакивая ногу, монашка. Зашептала на ухо матушке Агафье.

— Я оставлю вас на минуту, — сказала Агафья гостям. — Сестра Дионисия, можно вас…

Монахини покинули здание. Прасковья пошла на запах. Он пробудил воспоминания: сестры в белых фартуках, руки по локоть в муке. Мягкое тесто, расстоечный шкаф. Забавное, округлое слово «просфорня». Без просфор, учила матушка Ксения, нет Евхаристии. Кроить тесто и ставить печати следует в хорошем настроении, молясь о благодати, иначе просфоры и агнцы не взойдут, будет горек хлеб. Монахини, несущие просфорное послушание, делились с девочкой секретами мастерства…

Сколько воды и крови утекло с тех пор, а Прасковья до сих пор знала зачем-то, что тот бородач на иконе — Сергий Радонежский, а тот — преподобный Никодим Просфорник.

— Товарищ председатель?

— Здесь. — Прасковья прогулялась к печи.

— А вы смогли бы в монастыре жить?

— А я жила, товарищ Тетерников.

— Да ну! — ахнули красноармейцы.

— Целый год.

— Как Лиза Калитина? — предположил Тетерников. — Ну, из Тургенева. Несчастная любовь к женатому мужчине.

— Дурак, — сказал Скворцов. — По сиротству она.

— Угадали. После смерти родителей меня отправили в монастырь. Но уже осенью семнадцатого я сбежала от боженьки в революционный кружок, а прямо перед Сдвигом вступила в ЧК.

— Вам, наверное, была к лицу ряса, — сказал Тетерников.

— До рясы и послушания дело не дошло. Другой постриг приняла. — Прасковья улыбнулась, с ностальгией потрогала рукой поддоны. Выпечка — что дитя. Ее, покуда есть пар, надо укутать в полотенце, в клеенку, в теплое одеяло. Чтоб зрела там до литургии…

Да, как дитя в зыбке или дитя в животе…

Прерывая течение мыслей, по кафельному полу просеменила мышь.

— Ух, зараза! — Скворцов топнул ногой. Мышь просочилась в едва заметную дыру в стене.

— Товарищ председатель. — Тетерников подошел к печи. — А вы ребятенка хотите?

— Кого я родить могу? — пробормотала Прасковья. — С такой-то жизнью.

— Ну а после войны?

— После войны, боец, надо будет все это отстраивать.

— У вас красивые были бы дети.

— Чего это? — Прасковья отвернулась от Тетерникова.

— У вас лицо скульптурное. И череп.

— Хорош, боец. Измерили кухню? Так меряйте.

Прасковья посмотрела на свое отражение в поддоне.

«Скульптурное… ну сказал…»

Скворцов ползал на четвереньках, оголив копчик. Диктовал, а его напарник чиркал карандашом. Прасковья бросила на Тетерникова взгляд. Красноармеец был высок, строен, волосы — как смоль. Прасковья никогда не целовалась, а единственного мужчину, касавшегося ее под одеждой, она застрелила вчера.

«О чем думаешь, дура!»

Устыдившись, Прасковья отвела взор.

— Простите. — На пороге появилась игуменья с великаншей Дионисией. — Нужно было помочь сестрам в теплице. Здесь все? Продолжим.

Они уже выходили из здания, когда Прасковья приметила массивную дверь в углублении стены. На двери весел амбарный замок.

— Отоприте.

— Никак не могу, — вздохнула матушка Агафья.

— Сестра… Дионисия. Где ключ?

Великанша смотрела сквозь Прасковью.

— Сестра Дионисия немая, — сказала матушка. — Ключа у нее нет: единственный экземпляр забрал с собой отец Григорий. Там его вотчина — иконописная мастерская, он в нее никого не допускает. Придется подождать батюшку.

— Разберемся. — Прасковья щелкнула пальцем по замку.

На улице палило солнце. Колокольня и храм отбрасывали на землю длинные тени. Инокини шастали по двору, кто нес ведро, кто — ворох сена. Хромая монашка волокла на веревке упирающуюся козу. По аркаде мимо чужаков продефилировала молодая монашка со смазливым личиком, ямочками на щеках, в апостольнике, повязанном по густые брови.

«Губы-мандарины», — подумала Прасковья.

— Христос Воскрес, — ляпнул девчонке Скворцов и вывернул шею, провожая ее взглядом.

«Мужики», — покачала головой Прасковья и пошла к храму. Вдруг показалось, что окружающая суета — спектакль, что это для чужаков монашки бегают по двору, притворяясь занятыми. Слово такое… вылетело… «показуха», вот.

«И про отсутствующий ключ настоятельница врала».

Прасковья давно утратила веру в библейского Бога, но сердцем ощущала ту особую церковную атмосферу, которую матушка Ксения связывала с «намоленностью» места. Атмосфера здешней церкви была иной: давящей, безотрадной. И пахло тут не ладаном, не свечами, а почему-то хлевом, козлиной шерстью. Прасковья встала у иконостаса.

«Господи, останови их, — повторял папа, умирая, а в трех метрах от него Кучма насиловал шестнадцатилетнюю Прасковью. — Всемогущий Господь,