Молот Пограничья. Книга VII - Валерий Пылаев Страница 15

Огромная фигура на на мгновение замерла, выверяя удар — а потом отвела руку и вогнала сияющий меч в грудь врага. Клинок вошел с влажным и тяжелым звуком, словно рассекал не плоть, а размокшее дерево, и свет от него на миг вспыхнул ярче, озаряя поляну резким, почти нестерпимым сиянием. Бес дернулся всем телом, выгнулся, в последний раз судорожно ударил крыльями, раскидав по сторонам обломки веток — и обмяк, безвольно оседая под навалившимся сверху весом.

Но к херувиму уже устремился второй. Он рванул вперед, на ходу опускаясь на четвереньки и выкидывая из-под когтей комки грязи и клочья прошлогодней травы. Бес мчался, почти стелясь по земле, разгоняясь с каждым шагом, и даже отсюда было видно, как напряглись мышцы под кожей и сжались когти, уже готовые рвать и кромсать.

Никакой осторожности, никакого расчета — только злая, упрямая ярость. И бес успел: налетел прежде, чем херувим развернулся, и врезался в него всей массой, опрокидывая на землю. Острые когти вонзились в спину, ломая перья и оставляя на бледной, почти белоснежной коже глубокие борозды.

Херувим дернулся, пытаясь сбросить назойливую тварь, вцепившуюся в спину. Крылья раскрылись во всю ширь, мышцы вздулись буграми, но бес держал крепко. Заверещал, вжался, впился когтями, повис на огромном противнике, цепляясь всеми конечностями, и даже когда тот протянул свободную руку и поймал его за плечо, извернулся и ускользнул, лишь сильнее разрывая плоть.

Гигант с мечом весил чуть ли не вдвое больше, в нем кипела сила, способная крушить и жечь, зато бес двигался быстрее, яростнее, бил коротко и зло, не давая ни секунды на передышку, и еще немного — еще пара таких рывков, еще несколько точных ударов — и даже сияющая мощь херувима могла бы не выдержать.

И он проиграл бы, не вмешайся в битву крылатых титанов само провидение.

Которому по неведомой мне причине было угодно избрать своим орудием Гуся. Не знаю, что взбрело парню в голову, но вместо того, чтобы сидеть тихо, он вдруг вскочил, выругался и, вскинув штуцер, выстрелил. Пуля ударила бесу в бок и отлетела, но за ней тут же последовала вторая — промахнуться с такого расстояния было почти невозможно.

Обычный калибр едва ли мог навредить твари с аспектом Хаоса, но дело свое сделал: бес на мгновение отвлекся, взревел и обернулся, выискивая глазами бестолкового человечка, посмевшего вмешаться в поединок властелинов неба над Тайгой.

Ослабил хватку. Лишь на мгновение — но херувиму этого хватило.

Он дернулся всем телом, стряхнул с себя противника и развернулся. Клинок в его руке вспыхнул, описал короткую дугу и вошел в плоть, почти не встретив сопротивления. Бес снова заверещал, выгнулся, попытался ударить крылом, но навредить врагу уже не сумел. Второй удар меча пронзил его насквозь — и тварь, наконец, упокоилась.

На поляне стало тихо. Так, что я вдруг услышал, как потрескивают угольки на обожженной коре сосны в десятке шагов, На землю медленно оседал пепел, и где-то в стороне лениво стекала по стволу капелька расплавленной смолы. Воздух дрожал от жара, пах гарью и кровью, и даже ветер будто не решался пробраться сюда, обходя поляну стороной. Никто не шевелился — ни мы, ни мертвые твари, ни та, что осталась в живых.

А потом огромная крылатая фигура медленно повернулась.

— Я из тебя суп сварю, пернатый, — пробормотал я, покосившись на Гуся. — Если выживем.

В глазах херувима не было даже самого крохотного отблеска мысли — только пламя. Воплощенная ярость Тайги, готовая уничтожить все, что хоть немного напоминает чужаков. Не человеческий гнев, а абсолютная, раскаленная ненависть существа, которое было создано лишь для одной цели — нести смерть.

Херувим шагнул вперед, и земля отозвалась глухим толчком.

— Ложись! — рявкнул я.

Пылающий меч с гулом рассек воздух, и от него веером разошлась сияющая волна. Она прошла через поляну, срезая все на своем пути: кусты легли, как под косой, молодые деревца переломило у основания, а у старых стволов по сторонам сорвало кору длинными лоскутами. Я краем глаза успел заметить, как ствол «холланда» Седого отлетел в сторону дымящейся железкой — тот не успел убрать оружие, и пламя херувима рассекло сталь, как тонкую веточку.

Четыре фигуры швырнуло в мох, но я выставил локоть, принимая удар на Щит.

По руке будто ударили кувалдой — глухо, тяжело, с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Щит задрожал, брызнул искрами во все стороны, но выдержал. Я устоял — и почти сразу ответил. Без раздумий, выстреливая тем, что уже висело на кончиках пальцев: Зарницей, Факелом и Красной Плетью. Заклинания легли точно, одно за другим, хлестнули в грудь и плечи херувима, вспыхнули, разрывая воздух…

И не сделали ничего. Свет только ярче заиграл на бледной коже, будто впитывая удар. Ни следа раны, ни даже заминки.

Базового аспекта, пусть и развитого до целого первого ранга, для такой твари явно оказалось недостаточно. Херувим взмыл вверх почти без усилия — тяжелое тело оторвалось от земли одним мощным взмахом крыльев, и уже в следующую секунду его глаза вспыхнули. Два луча ударили вниз — плотные, ослепительно-белые, с низким вибрирующим гулом, от которого заложило уши.

Больше всего это напоминало тяжелую лазерную пушку — и лупило немногим слабее. От первого «выстрела» я ушел в сторону, скользнув по мху подошвами ботинок, но второй пришлось встречать уже Щитом.

Точнее, сразу парой Щитов. Не так давно Горчаков научил меня хитрому фокусу — работать в два слоя, не полагаясь на одну стихию. Первым вспыхнул Огненный круг, привычный и жесткий, а под ним тут же развернулось мягкое, текучее пламя аспекта Жизни.

И именно оно-то меня и спасло: лучи херувима прошили огонь в одно мгновение, будто его и не было, но второй щит не стал держать удар — Жизнь просто рассеяла его, разорвав на сотни тонких нитей. Удар разошелся в стороны, пронзая кусты, деревья, и мох. Чужая магия с шипением прожигала все, до чего смогла дотянуться, но меня так и не коснулась.

Видимо, это и взбесило херувима окончательно.

И я в первый раз услышал его голос. Если до этого тварь сражалась молча — в отличие от бесов — то теперь вдруг решила закричать. Звук вырвался наружу — низкий, тяжелый, будто его выдавливали из огромной груди силой, прямо сквозь слишком толстые, уже нечеловеческие связки.

Ни слов, ни даже намека на речь — скорее это напоминало вопль младенца, изуродованного и увеличенного в сотню раз неведомой волей.