Молот Пограничья. Книга VII - Валерий Пылаев Страница 2

Или — что случалось куда чаще — породниться. Порой с деловыми документами присылали дочерей, и княжны и юные дочери графов пускали в ход оружие пострашнее револьверов, штуцеров и боевых заклинаний.

Наверное, поэтому я и предпочитал большую часть времени проводить в затянувшемся походе на запад.

Мы прошли мимо бойцов, перезаряжавших штуцера за углом каменного храма — небольшого, беленого, с покосившимся куполом. Дела у них и правда шли не очень: один из солдат сидел прямо на земле, привалившись спиной к стене, а второй бинтовал ему ногу чуть выше колена. Бедняга раненый шипел сквозь зубы, но, завидев меня, тут же смолк.

Дальше, за поворотом, открылся перекресток. Купеческий дом стоял на другой стороне — в полусотне шагов от дороги. Двухэтажный, из потемневших от времени толстых бревен, с наспех заколоченными окнами на втором этаже и крыльцом, заваленным мешками с песком. Картечницы я не увидел — дым был слишком густым, но она наверняка еще работала — иначе наши уже давно подошли бы и выкурили врагов наружу.

Но пока им подойти не давали. Перед домом, метрах в пятнадцати лежала на боку перевернутая телега, за которой укрылись двое солдат в шинелях. Размякшая земля вокруг них была усыпана гильзами и деревянной щепой. Парни явно застряли там уже давно — и не могли даже поднять головы. Стоило одному из них пошевелиться, и окна купеческой избы за серой завесой дыма тут же начинало грохотать.

— Поможете, ваше сиятельство? — осторожно поинтересовался Меншиков. — Мы бы сами, но…

Я молча кивнул и прикрыл глаза. Потянулся к Основе, и она откликнулась мгновенно — раскаленный поток, послушный и ровный, как пламя в горне кузницы. Первый ранг давно перестал быть потолком — скорее привычным рабочим инструментом, который ложился в ладонь так же естественно и легко, как рукоять меча.

— Доброго дня, судари! С вами говорит князь Игорь Костров!

Мой голос прокатился по перекрестку, ударил в стены домов и вернулся эхом — немногим тише зычного рева Святогора, усиленного чарами. Я сам не заметил, как влил в него ману. Немного, но вполне достаточно, чтобы превратить хрупкие голосовые связки в некое подобие мощного динамика.

— Полагаю, вам известно, кто я такой и на что способен. Даю последнюю возможность сложить оружие и сдаться. Слово аристократа — вам сохранят жизнь!

На секунду или две над улицей повисла тишина — только где-то за домами все еще лаяла та же дворняга — или другая, поди разбери.

А потом ударила картечница. Очередь хлестнул из окна на втором этаже, пули взрыли штукатурку на стене храма в метре над моей головой, и на плечи посыпалась белая крошка.

— Что ж. — Я стряхнул пыль с пальто. — Они сами выбрали. Внутри нет гражданских?

— Исключено. — Меншиков покачал головой. — Действуйте, Игорь Данилович.

Инферно — заклинание не для узких улиц. Не для жилых кварталов, не для сельских перекрестков, где за стенами могут быть люди. Но раз уж его светлость так уверен, что мы не зацепим никого из местных — к чему размениваться на мелочи?

Я выдохнул — и выпустил Огонь.

Не Факел, не Красную Плеть — сплошную волну пламени, которая хлынула в окна купеческого дома. Разом со всех сторон, будто изба втянула в себя раскаленный воздух. Остатки стекол лопнули с хрустальным звоном, мешки на крыльце вспыхнули, а из щелей между бревнами вырвались оранжевые языки. Потом крыша чуть приподнялась — и обрушилась внутрь, выплюнув столб искр в серое небо.

Картечница замолчала — да из штуцеров стрелять больше было некому. И не прошло и нескольких мгновений, как из-за забора, метрах в сорока от горящего дома, полезли люди. Семеро — грязные, закопченные, уже с пустыми руками, поднятыми над головами. Не «черные» — то ли вольники, то ли кто-то из остатков зубовской дружины. Солдаты уже бежали к ним со всех сторон — кто-то с веревкой, кто-то просто с кулаками.

— Не калечить! — рявкнул я. — Вязать и в сторону.

Меншиков стоял рядом, сложив руки на кирасе фамильного доспеха, и смотрел на догоравший дом. Без всякого сочувствия — скорее во взгляде читалась легкая досада. И зависть — что самому ему заклинания первого ранга пока еще под силу.

— Крепко держались, — сказал я, когда последнего из пленных повалили лицом в грязь. — Даже непонятно, зачем. Их покровители или мертвы, или исчезли, и воевать больше не за кого.

— Неужели вы еще не догадались?

Меншиков повернулся ко мне и улыбнулся — загадочно, одними уголками губ, как человек, который уже давно знает кое-что пока неизвестное собеседнику — и с искренним удовольствием растягивает последние мгновения перед тем, как поделиться.

— Из-за того, что я обещал вздернуть каждого, кто грабит крестьян или насилует женщин?

— Нет. — Меншиков поморщился. — Точнее, не только. Среди бывших людей Зубова хватает отребья, однако есть и те, кто умеет считать. И им было что защищать, Игорь Данилович. Полагаю, какой-то ушлый и ныне покойный барон решил, что раз уж хозяева мертвы или в опале — можно оставить Извару себе.

— Крохотное село на задворках Пограничья, под боком у меня? — Я приподнял бровь. — Сомнительное приобретение.

— На задворках? — усмехнулся Меншиков. — Присмотритесь получше, ваше сиятельство.

Я не сразу понял, в чем подвох. Но как только глаза перестали выискивать за заборами и в окнах силуэты врагов — наконец, сообразил.

Село, хоть и небольшое, выглядело не в пример богаче любой деревни, которую мы видели по пути сюда. Пожалуй, даже посолиднее Елизаветино, которое скорее напоминало крепость.

Здесь, в центре, расположились купеческие дома в два этажа — и не только они. Трактир, магазины, гостиница с застекленной верандой… или даже две — второе здание с вывеской виднелся дальше по улице, за храмом. Амбары, коновязи у дороги, рассчитанные на длинные обозы. Для глухой окраины — непозволительная роскошь.

— Здесь веками проходили торговые пути, — пояснил Меншиков, и в его голосе вдруг зазвучали лекторские нотки. — Из Ливонии за Чудским озером — в Орешек и Новгород. Сейчас есть и другие дороги, куда южнее и безопаснее, но и эта не забыта. Купцы все так же ездят — и Зубовы не стеснялись откусить побольше от этого пирога.

— И кто-то из этих бедняг, — я кивнул в сторону пленных, которых уводили вдаль по улице, — поверил, что сможет делать то же самое?

— Видите самую суть, ваше сиятельство. Впрочем, как и всегда.

Я промолчал. Дал себе секунду, чтобы переварить — не слова, а тон. Выверенный, ласковый яд — от которого