Революция - Андрей Алексеевич Панченко Страница 31

Он кивнул. Для него это была просто ещё одна строка в протоколе. Для меня — возможная точка опоры.

Следующие вскрытия пошли быстрее. Уже без пауз, без напряжённого ожидания. Первый — полный ноль. Второй — то же самое. Третий… Баха поднял руку.

— Стоп. Подождите.

Изображение увеличилось. Внутренний узел был разрушен сильнее, чем у первого образца, но характер повреждений отличался. Не аккуратные микроразрывы, а хаотичная деформация, словно структуру «выдрали» с усилием.

— Это не штатное извлечение, — сказал он. — Если вообще можно говорить о «штатном». Тут было сопротивление. Симбиот пытался удержаться.

— То есть носитель был жив? — спросил Заг.

— Или умирал, — ответил Баха. — И симбиот не хотел его отпускать.

Я молча смотрел на галограмму. В голове постепенно складывалась неприятная картина.

— Продолжайте, — сказал я. — Идите дальше по списку.

К шестому вскрытию стало ясно: почти все погибшие симбиоты не просто «отключены». Их использовали. Подключали, эксплуатировали, а потом извлекали — грубо или аккуратно, в зависимости от задач. Контейнеры, коконы… это была тара. Упаковка для перевозки инструмента.

— СОЛМО хранили использованные симбиоты, — подвёл итог Баха.

Тишина повисла тяжёлая. Даже Заг перестал задавать вопросы.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Теперь главное. Есть ли исключения?

Ответ пришёл не сразу.

— Есть, — медик вывел на экран другой образец. — Несколько. Очень немного. Вот этот, например.

Контур симбиота был цел. Структура — плотная, замкнутая. Следов интеграции с носителем — ноль. Ни микроканалов, ни повреждений, характерных для подключения.

— Он… новый? — уточнил я.

— Не уверен, — покачал головой Баха. — Скорее… нераспакованный. Как заводская комплектация. И он мёртв. Но умер не от извлечения.

— А от чего? — спросил Заг.

— От времени, — ответил медик. — Или от отсутствия носителя. Если ему вообще он нужен.

Я откинулся в кресле и медленно выдохнул.

— Значит так, — сказал я. — Картина меняется. Эти коконы — склад расходников. Симбиоты как интерфейс, как инструмент для работы с сетью АВАК. Использовал — снял — сложил. Или не снял. С нашими такое точно не прокатит.

— Да — Подтвердил старший медик, который кстати тоже являлся носителем симбиота — С нашими не получится. Мы исследовали и меня, и Зага, и пришли к выводу, что извлечение невозможно. Мы и оставшиеся четыре кокона полученные от ядра сканировали, те, что остались в резерве. Мне совершенно очевидно, что разница между ними в несколько этапов эволюции. Эти можно извлечь, наши нет, эти имеют меньше нейронных связей, у наших их миллионы, эти настроены как управляющие, и других функций не имеют, а наши способны на многое, вплоть до построения экзоскафандра вокруг носителя, регенерации, генерации полей и излучений. Отличий множество. Но теперь, получив образцы первого поколения кокона, и самого симбиота, получив данные о строении симбиотов, в нашей биолаборатории мы можем попытаться вырастить что-то подобное. Еще бы нам кокон от ядра вскрыть…

— Нет! — Отрезал я — Их у нас всего четыре осталось, и неизвестно, сможем ли мы получить новые. Пока я запрещаю препарировать живых. Работайте с тем, что есть, пока этот массив данных обработайте и разберитесь что к чему, а дальше посмотрим.

Я поднялся.

— Продолжаем вскрытия. Только погибшие. Живые — не трогать. Ни при каких условиях. И готовьте отдельный отчёт по тем, кто не был использован. Мне нужно понимать, чем они отличаются.

Я уже выходил из рубки, когда Федя снова дал о себе знать — коротким, резким пакетом ощущений. Интерес. Именно так можно было описать то, что я почувствовал. Сеть АВАК внимательно следила за тем, что мы делаем. И, судя по всему, начинала что-то понимать.

Отчёт по вскрытиям лёг мне на стол через двенадцать часов. Сухая выжимка фактов, графики деградации, схемы повреждений и один аккуратный, почти издевательский вывод, выделенный особо.

«Причина неудач СОЛМО при работе с трофейными симбиотами: повторное использование».

Я пролистал дальше.

Картина складывалась логичная. Симбиоты, которые СОЛМО пытались применять для перехвата и подавления сети АВАК, не были «новыми». Почти все — с остаточными следами интеграции. Нарушенные каналы, изношенные управляющие узлы, деградировавшие интерфейсные слои. Они были рабочими… когда-то. Но симбиот, как выяснилось, не был универсальным инструментом. Он подстраивался под носителя, под его биохимию, под нейронную архитектуру. И после этого — менялся необратимо.

— Проще говоря, — пояснял Баха на совещании, тыкая в диаграмму, — симбиот не «перепрошивается». Он адаптируется один раз. Потом всё. Для нового носителя он либо бесполезен, либо опасен. А чаще — и то и другое.

— Поэтому у СОЛМО всё шло через жопу, — мрачно подытожил Денис. — Они пытались засунуть изношенный интерфейс в чужую голову.

— Именно, — кивнул Баха. — Отсюда и отказы, и сбои. Симбиот не принимал нового носителя, а носитель — симбиота.

Я откинулся на спинку кресла.

— Значит, те бедолаги, которых мы вывезли из хранилища… — начал я.

— … были расходным материалом, — закончил за меня медик. — Подключили. Получили эффект. Изучили. Лабораторные мыши. Это, как если бы выдернуть сердце из груди и заставить его качать кровь в чужом теле. Не донорское сердце, а просто, первое попавшееся. Оно может поработать. Немного. Но это уже не жизнь.

В комнате повисла тишина.

— Но есть исключение, — продолжил он и вывел на галограф тот самый отдельный кокон.

Тот, который Баха с первого взгляда велел изолировать.

— Этот образец, — сказал медик, — единственный, где мы зафиксировали устойчивую биологическую активность. Низкую, но стабильную. Симбиот жив. Более того… он целостен.

Изображение увеличилось. Структура внутри кокона выглядела иначе. Не изношенной. Не «чинёной». Узлы — симметричные. Контуры — чистые. Никаких следов прежней интеграции.

— Он никогда не был подключён к носителю, — сказал Баха. — Это природный экземпляр. Исходное состояние.

— То есть… — Заг медленно выдохнул. — Это «заводская версия».

— Если уместно так говорить, — кивнул Баха. — Да. Единственный.

Я посмотрел на кокон, зависший в голографическом поле.

— Поэтому он вам не понравился? — спросил я.

— Нет, — честно ответил Баха. — Не понравился он мне потому, что он был зафиксирован по другом, на нем есть отметки, которых нет на других. Я думал, что он бракованный или поврежденный, а он оказался единственный правильный. А всё остальное — нет.

Медик