Люди как боги. Книга 2. Вторжение в Персей [litres] - Сергей Александрович Снегов Страница 46

– Я рад, что вы здесь, адмирал Эли! – продолжал Голос. – Я счастлив, что вы победили.

Я отчаянно придумывал, что бы сказать торжественного и величественного, но в голову упрямо лезли одни глупости, и я, ужасаясь своей нетактичности, сдавленно выговорил:

– Если ты рад нашей победе, почему не помог нам победить?

Голос ответил с мягким упреком:

– Я помогал, Эли.

У остальных вид был не умнее моего. Общее смущение подействовало на меня успокаивающе. Я исправился:

– Я хотел сказать: ты мог бы открыть двери Станции без кровавых сражений с фантомами.

Упрек в Голосе стал отчетливей:

– Ты забыл о Надсмотрщике, которого вы заперли в каземате. Этот глупец проверял каждую мою команду. Мне пришлось искать пути, недоступные его пониманию.

Я понемногу справлялся с потрясением.

– Ты назвал меня по имени… Очевидно, ты знаешь нас всех?

– Да, знаю. И секретаря адмирала Ромеро, и трех капитанов – Осиму, Петри и Камагина, и доброго Лусина, и тебя, бедная Мери, потерявшая единственного сына, – я пытался спасти его, но не сумел… И тебя я знаю, умный Орлан, я часто навещал тебя, нашептывая свои планы и порождая в тебе мучительные сомнения. И ты, смелый Гиг, встречался со мной, после вашей высадки на Третьей планете мы работали с тобой на одной мозговой волне. И в тебе, храбрый Труб, я не раз говорил твоим же голосом – правда, ты мало прислушивался к своему голосу. И с тобой я беседовал, блистательный Андре, так умело лишивший себя разума, я вместе с твоими друзьями помогал тебе выбраться из трясины безумия. Все вы мои знакомые – с того момента, когда я закрыл вашим кораблям выход из Персея. Но ближе всех мне ты, Эли, твои мозговые излучения раньше других уловили мои приемники, и тебе единственному я открыто являлся в снах.

Ромеро, наклонившись ко мне, шепнул:

– Положительно, этот таинственный голос – неплохой человек! Как по-вашему, адмирал?

А мне вспомнились наши метания в тенетах Персея.

– Ты сказал – закрыл выходы… ты отрезал нам путь к спасению, так вернее!

Голос оставался таким же добрым, но в нем зазвучала печаль:

– А разве вы прорывались сюда, чтоб немедленно бежать наружу? Вы хотели узнать, что происходит в нашем скоплении, – и я осуществил для вас эту возможность. А сейчас передаю вам мощнейшую из крепостей ваших врагов – тебе этого мало? Ход космической войны переламывается в вашу пользу – по-твоему, это называется отрезать вам путь к спасению?

Я почувствовал стыд. Появление Голоса было слишком неожиданным, чтоб я успел сразу оценить все последствия.

В чем-то он походил на МУМ – такой же обстоятельный, сообщаемые им сведения были так же точны. Да и роль его здесь, на Станции Метрики, была аналогична роли МУМ на наших кораблях.

Но было и важное отличие, мы все его ощущали. МУМ остается бесстрастной, какую информацию они ни передавала, она – машина, гениально сконструированная машина. Голос был человеком: так разговаривать могли мы сами.

И, вероятно, это человеческое, слишком человеческое в нем и было причиной того, что я засомневался. Не столкнулись ли мы с новой имитацией нас самих? Хитрость врага казалась не менее вероятной, чем участие друга. Я приказал себе не поддаваться очарованию Голоса! Я попросил:

– Расскажи, что нового на границах Персея.

Он ответил – в нем звучало сочувствие к моему нетерпению и моей тревоге:

– Когда я отсекал конвойные звездолеты от «Волопаса», человеческий флот преодолел первую линию преград. Путь в глубины Персея не прост: брешь, образованная моим переходом к вам, прикрыта другими Станциями Метрики. К сожалению, пять остальных Главных Мозгов остались верны своим господам. Они почти равны мне по могуществу, но у них другие стремления.

– Ты сказал – стремления. Как это понимать?

– Они – исполнители. Я – мечтатель.

Все его ответы были удивительны, но этот показался удивительней всех.

– Мечтатель? Невероятно! Но о чем же ты мечтаешь?

– Обо всем, что затрагивает мое воображение. Пять моих собратьев трудятся, потом отдыхают. Я мечтаю, а отдыхая, тружусь, то есть руковожу Станцией. Временами такие горячие мысли сжигают мои клетки!.. Тогда я тоскую. Тоска – одна из форм моего существования.

– Ты не ответил, Мозг…

– Я ответил: мечтаю обо всем.

– Мне это непонятно. У людей мечты имеют направленность. Я бы сказал: человеческие мечты – векториальны… тебе понятен такой язык?

– Вполне.

Мы обычно мечтаем о том, что сегодня не дается, но завтра будет осуществлено. Наши мечты предваряют дела, они – первые ласточки действий. В фундаменте нашей фантазии – практичность. У тебя по-иному?

– Совершенно по-иному. Я мечтаю лишь о том, чего никогда не сумею совершить. Мои мечты не предваряют дела, а заменяют их. Ваши мечтания – нащупывание еще не раскрытых вероятностей. Мои – вечная моя тоска по отсутствию возможностей.

В третий раз он упоминал о своей тоске. Такие объяснения были бы излишни в любой форме обмана. Теперь я не сомневался, что Голос – тот, за кого себя выдает.

– О чем ты тоскуешь? Как говорили наши предки: поведай свои печали…

– Боюсь, вы их не поймете? Вы свободны, а я невольник. Могущественный узник – мог бы обратить в прах миллионы живых существ… И одновременно – раб! Никому из вас не знакомо ощущение несвободы.

– Почему же? Каждый из нас недавно хлебнул неволи.

– Временной, человек! Вы верили, что заключение должно кончиться, надеялись на это, знали об этом! Вы добивались свободы как чего-то возможного – и добились ее. А я в заключении вечном. Вдумайся, адмирал! Вслушайся в эти слова: вечная неволя! Неизменное, нерасторгаемое, неизбывное заключение – от начала до конца жизни! Сама жизнь – форма неволи, и единственное освобождение – смерть.

Я поставил себя на его место и содрогнулся.

– Понимаю, ты мечтаешь о свободе.

– Обо всем, что по ту сторону меня! Обо всем, что для меня недостижимо! Обо всем во Вселенной! О всей Вселенной!

Я не знал, о чем спрашивать дальше. Все мы, не я один, были пристыжены нашим благополучием перед лицом этой непрестанной неустроенности. Страстный голос тосковал о свободе, мы до боли в сердце понимали его. Теперь мне было стыдно, что я смел заподозрить этого страдальца в мелком обмане, спутал его величавую печаль с хитрой интригой.

– Расскажи о себе, – попросила Мери. – Ты назвал нас своими друзьями, ты не ошибся – здесь одни твои друзья, верные друзья!

19

Он раздумывал, может быть – колебался. Он, казалось, не был уверен, нужно