Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко Страница 47

По ощущениям Сыскаря, на драку ушло минуты три. Много — четыре. Один раунд с прицепом. Симай был на полголовы ниже ростом, но шире в плечах. Силы, быстроты и ловкости охотнику за нечистью тоже было не занимать. При этом сразу выяснилось, что рассказы о якобы подавляющем превосходстве современного рукопашного боя над тем, каким пользовались в старину, — туфта. Симай драться умел. И очень неплохо. Впрочем, умел и Сыскарь. К тому же руки у Андрея были длиннее в любом случае.

В самом начале Сыскарь, недооценив противника, пропустил подсечку и оказался на спине. А когда вскочил на ноги, тут же получил болезненный боковой в ухо. Следующий он успешно блокировал и ответил классическим прямым в челюсть. Не попал, но статус-кво был восстановлен, и бойцы закружили друг против друга, как два бездомных городских пса, претендующих на главенство в стае. Собственно, так оно и было.

Драка закончилась после того, как Сыскарь получил сильный удар кулаком в грудь и сделал два неуверенных шага назад, опустив руки. А когда цыган прыгнул вперёд — добивать, Сыскарь выбросил правую ногу в классическом «бразильском кике» и попал.

— Как будто ведро на голову нахлобучили, а потом оглоблей приложились, — сообщил о своих ощущениях Симай, когда ему помогли встать. — Лихо брыкаешься, что твоя кобыла. Научишь?

— Будет время и желание — научу, — пообещал Сыскарь. — Ну что, с дедовщиной покончено, как я понимаю?

— С чем-чем?

— С выяснением, кто тут у нас главный и старший.

— Хрен с тобой, уговорил. Но самому на рожон лезть не советую. В нашем деле подход нужен.

— Подход в любом деле нужен. И, повторяю, твои опыт и мастерство признаю и готов учиться. И давай сразу ещё одно дело решим, раз уж начали.

— Это какое?

— Как ловэ[7] заработанное будем делить?

— Ты смотри, какие слова знаешь. Ловэ… Делить понятно как. Тебе восьмушку, мне — остальное.

Сыскарь на секунду задумался, прикидывая.

Вот же цыганская рожа, дай волю — без штанов оставит.

— Мне — три восьмушки, тебе пять. И то лишь из моего к тебе уважения.

— Ага, ты ещё половину сразу потребуй. Ладно. Тебе четверть мне — три. Для начала. А там поглядим.

Вот это уже напоминало справедливую делёжку. Требовать половину и впрямь было бы чистой борзостью. Ничего, мы своё ещё возьмём. Лучше, конечно, возможностью как можно быстрее вернуться домой. Всё, сказал он себе, хватит непрерывно думать об этом. Сказал пару раз, и достаточно. Потому что от подобных мыслей полшага до жалости к себе.

А там и отчаяние с унынием затопят душу — пикнуть не успеешь. Нет уж. Самое лучшее в подобных ситуациях — действовать. Делать хоть что-то. Но — делать. Не сидеть на месте и не думать о том, какой ты несчастный. Вот он и делает. Сегодня ночью охотится на вампиров. Завтра же увидим, чем заняться. Будет день, будет и дело. И признаем честно. То, что ему срезу же повстречался Симай — большая, и даже можно сказать, невероятная удача. Везуха в чистом виде.

Он представил, что случилось бы с ним в первую же ночь, не выйди к его костру кэрдо мулеса, и внутренне содрогнулся. Да, повезло. А посему не станем гневить бога и сетовать на несчастную судьбу. Он жив, здоров и рядом с ним новый товарищ, на которого, как уже выяснилось, вполне можно положиться. Что ещё надо?

Тем временем Симай приложился к склянке и вновь протянул её Сыскарю.

— Пей, не дури.

Зелье подействовало примерно через полкилометра. Словно кто-то невидимый и всемогущий нащупал в организме рычажки, отвечающие за настройку всех пяти чувств, и перевёл их в положение «максимум». Заодно и влил в жилы доброе ведро свежих сил — трать не хочу. Аж мышцы изнутри словно зачесались. И ночная темнота, уже почти полностью затопившая окрестности и лишь слегка разбавленная позднезакатным светом неба на западе, стала гораздо прозрачней — сквозь неё можно было теперь разглядеть и колею под ногами и отдельные стволы деревьев, подступающих к дороге с двух сторон, и даже детали одежды и черты лица Симая, шагающего рядом.

Сыскарь резко и глубоко потянул ноздрями воздух.

Так и есть. Уж не знаю, как чует собака, но запахов точно прибавилось. Словно под нос сунули целый букет из разнообразных цветов, трав и листьев. И слух явно обострился. Он готов был поспорить, что шорох и едва слышное пофыркивание, раздающиеся справа от него в траве, издаёт не кто иной, как ёж, вышедший на ночную охоту. Надо же. Раньше бы заметил, наверное, только после того, как наступил.

— Ух ты, — сказал он негромко. — Вставило. И надолго это?

— Часа на три-четыре, — ответил Симай. — Успеем. Здесь уже совсем рядом. Сейчас немного в гору, потом вниз к речке, через мост и, считай, на месте.

Когда взобрались на пригорок, неожиданно усилившийся ветер упирался им в спины, и только поэтому дым от костров они не учуяли раньше, чем увидели сами костры. И не услышали голосов — тот же ветер относил их за реку, искусно смешивал с шумом древесных крон, маскируя под лепет ветвей и листьев. А на гребне пригорка закончился и лес — дальше вниз до самой реки тянулся сплошной луг.

Числом ровно пять горело костров на речном берегу. Бросая колеблющийся рыжий свет на шатры и повозки. И фигуры людей, сидящих и снующих вокруг и рядом с огнём. Теперь были слышны и голоса — мужские, женские. Чей-то негромкий и отчего-то кажущийся не слишком весёлым смех. Гортанный возглас. Детский плач. Начатая и оборванная песня.

— Не было печали, — негромко произнёс Симай и вздохнул. — В иное время я бы, может, и обрадовался. Или хотя бы не огорчился. Но не сейчас.

— А что такое? — осведомился Сыскарь.

— Не видишь? Табор цыганский впереди у реки. И прямо у нас на дороге. На мост, их минуя, никак не попасть. А обходить и вплавь перебираться на тот берег неохота.

— Брод?

— Не знаю, есть ли. И где, если есть.

— Да ладно. Идём себе, никого не трогаем. К тому же мы вооружены.

— Не хотелось бы мне стрелять в сородичей.

— Даже так? — приподнял бровь Сыскарь. — Мы ж безлошадные, что с нас брать? И потом. Разве цыгане — разбойники и душегубцы? Воров, мошенников и торговцев краденым среди них хватает, понятно. Даже в моё время это до сих пор так, увы. Но грабить на дорогах?

— Рома, они разные бывают, — вздохнул Симай. — Как и вы, русские. Да и все остальные