Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin Страница 5

Рыжеволосый парень тащит на плече сетку с книгами и какими-то бумагами. Две девочки-близняшки шепчутся друг с другом, бросая друг на друга маленькие, почти заговорщицкие взгляды. Группа постарше обсуждает что-то о вчерашней распределительной норме хлеба — звучит, будто они обсуждают погоду.

Здание школы кажется одновременно старым и нерушимым — будто бы оно пережило больше, чем его стены могут выдержать, но всё равно стоит. Штукатурка осыпается пятнами, окна слегка кривые, но за ними уже видно движение детей — кто сидит, кто стоит у стены, кто спорит с другом.

Крыльцо скрипит под ногами учеников. Уголок доски у дверей отколот, и Пит замечает это, словно впервые — как будто этот скол может рассказать что-то о том, кто в прошлом году бросил туда камень или нечаянно ударил сапогом.

Внутри школы всегда было теплее, чем снаружи, но это тепло нельзя было назвать уютным. Оно было тяжёлым, застоявшимся, смешанным с запахом мокрой одежды, старой бумаги и мела, который въелся в стены настолько, что, казалось, был частью самого здания. Пол под ногами слегка лип — его мыли рано утром, но времени высохнуть до конца он не получил. Пит сделал несколько шагов и автоматически замедлился, будто боясь поскользнуться, хотя тело Пита знало этот пол слишком хорошо.

Коридор жил своей утренней жизнью. Где-то хлопнула дверь, кто-то громко засмеялся, но тут же смолк, словно вспомнив, где находится. Несколько учеников столпились у шкафчиков — металлических, помятых, покрытых царапинами и наспех нацарапанными инициалами. Замки у некоторых давно не работали, и дверцы держались только за счёт привычки.

Пит прошёл мимо, стараясь не идти слишком быстро и не задерживаться слишком долго. Он чувствовал на себе взгляды — не все, не сразу, но отдельные, короткие, оценивающие. Никто не смотрел пристально, никто не указывал пальцем, но этого и не требовалось.

Он остановился у своего шкафчика почти автоматически. Рука потянулась к замку, и пальцы сами провернули его в нужной последовательности. Это движение было не его — оно пришло из памяти Пита, такой чёткой, что на секунду ему даже стало не по себе. Замок щёлкнул, дверца скрипнула, открывая внутренности: стопка учебников, потрёпанная тетрадь, аккуратно сложенный кусок ткани, которым Пит обычно протирал руки после уроков труда.

Пит вытащил книги, прижал их к груди и на мгновение задержался, просто стоя на месте. В этом жесте было что-то почти интимное — будто он держал не учебники, а доказательство того, что он действительно здесь, в этом теле, в этом месте, среди этих людей.

— Эй, Пит.

Голос прозвучал сбоку — не громко, без агрессии. Пит повернул голову и увидел одного из одноклассников, парня с тёмными волосами и слегка вечно недовольным выражением лица. В памяти Пита имя всплыло не сразу, но ощущение было знакомым — они не друзья, но и не чужие.

— Привет, — ответил Пит, стараясь, чтобы голос звучал естественно, чуть приглушённо, как у подростка, который ещё не до конца проснулся.

— Ты сегодня какой-то… — парень замялся, будто подбирая слово, — тихий.

Это было почти смешно. Пит сдержал желание усмехнуться, потому что понимал: любая лишняя эмоция сейчас может выглядеть неуместно.

— Просто не выспался, — сказал он, и это снова оказалось универсальным ответом.

Парень кивнул, будто удовлетворённый объяснением, и ушёл дальше по коридору. Пит проводил его взглядом ровно до того момента, когда это стало бы заметно, и тут же отвёл глаза.

Класс встретил его привычным шумом — негромким, но постоянным. Кто-то листал учебник, кто-то рисовал на полях тетради, кто-то шептался, склонившись друг к другу. Учитель ещё не пришёл, и это короткое время до начала урока всегда принадлежало ученикам.

Пит сел за свою парту — ближе к середине класса, не у окна и не у стены. Место, которое не привлекает внимания. Это тоже пришло из памяти Пита, и он отметил это с лёгким внутренним одобрением: прежний Пит умел быть незаметным.

Он разложил книги аккуратно, но не слишком — чтобы не выглядеть чрезмерно собранным. Внутри шла постоянная работа: контроль жестов, выражения лица, осанки. Он позволил плечам чуть опуститься, спине — слегка округлиться, как у подростка, который привык носить тяжёлые вещи, но не привык держать осанку.

Учитель вошёл, и класс сразу притих. Это был мужчина средних лет, с усталым лицом и руками, испачканными мелом. Он преподавал историю Панема — предмет, который Пит раньше воспринимал как скучную обязанность.

Теперь же всё было иначе.

Когда учитель начал говорить о формировании Капитолия, о восстаниях, о том, как Дистрикты «поплатились за своё неповиновение», Пит слушал особенно внимательно. Не потому что соглашался — наоборот. Потому что видел, как аккуратно, почти незаметно, факты подаются под нужным углом.

Он замечал, где учитель опускает детали. Где смягчает формулировки. Где заменяет слова «подавили» на «восстановили порядок».

Пит делал пометки в тетради, но писал неровно, как писал бы подросток, а не человек, привыкший к чёткому планированию. Это было сложно — сознательно ухудшать собственную аккуратность, но он справлялся.

Иногда он ловил себя на том, что знает больше, чем должен. Не конкретные факты — скорее, понимание структуры. Он видел систему насквозь, видел, как страх используется как инструмент, как привычка подчиняться вбивается годами.

На перемене класс снова наполнился шумом. Пит вышел в коридор вместе со всеми, стараясь держаться в стороне. Он остановился у окна, откуда было видно двор школы — неровный, вытоптанный, с несколькими скамейками и кривым флагштоком.

Он заметил, как ученики распределяются по привычным группам. Кто-то сразу идёт к друзьям. Кто-то — к стене, будто пытаясь стать её частью. Кто-то держится особняком, но при этом внимательно следит за всеми.

И где-то там, в поле его зрения, мелькнула знакомая фигура.

Китнисс Эвердин.

Он узнал её не сразу — скорее, почувствовал. Стройная, собранная, с настороженным выражением лица, она шла по коридору так, будто всегда знала, куда идёт. Не спешила, но и не терялась. На неё почти не обращали внимания, и в этом было что-то неправильное: такие люди обычно бросаются в глаза.

Пит не смотрел на неё долго. Он знал — или, точнее, чувствовал через память Пита, — что любое лишнее внимание будет выглядеть странно. Но внутри что-то дрогнуло. Не резко, не болезненно — скорее, как отголосок чужого чувства, которое он пока не мог назвать своим.

Он отвернулся, сделал вид, что разглядывает расписание на стене, и позволил этому ощущению