Молот Пограничья. Книга VII - Валерий Пылаев Страница 5

Воскресенский покачал головой, и в его взгляде из-за стекол очков прочиталось что-то подозрительно похожее на обвинение в дилетантстве. Которое, надо сказать, было бы вполне оправданным — в таких тонкостях, как чары и нюансы взаимодействия магических кристаллов, я и правда соображал примерно как Жихарь — в столичной женской моде.

— Это не просто соединить проводами два аккумулятора — вроде тех, что стоят под капотом у вашего внедорожника. Нужны не только знания и ранг Мастера — нужно настоящее чутье Одаренного. Нечто большее, чем просто умение плести ровный магический контур. Боюсь, даже я не сумел бы создать подобное. — Профессор снова покосился на распростертое на брезенте механическое тело, и в его голосе прорезались завистливые нотки. — Это не просто машина, Игорь Данилович. Это произведение искусства — в каком-то смысле.

— Вы знаете, кто мог это сделать?

— К сожалению, знаю. — Воскресенский снял очки и снова принялся их протирать — жест, за которым старик обычно прятал неловкость. — Мой ученик. Его сиятельство князь Годунов.

— Федор Борисович? — Я чуть приподнял бровь. — Вот уж не подумал бы, что он обладал такими талантами.

— Что? — Профессор удивленно моргнул, а потом улыбнулся. — Нет-нет, друг мой, речь идет о его отце. И смотрите так удивленно — я уже тогда преподавал в Академии. — Он задумался и добавил чуть тише: — Хотя и был немногим старше своих студентов.

— А Годунов? — Катя запрыгнула обратно на верстак и подтянула ноги. — Он что, правда был?..

— По праву считался самой настоящей звездой на курсе. — Воскресенский произнес это ровно, без восхищения — скорее с той интонацией, с какой врач говорит о пациенте, которого не удалось спасти. — Он никогда не был воякой и знатоком боевых заклинаний, как его сын. Зато истинную природу магии понимал, как никто другой. Ему пророчили научную карьеру — но судьба распорядилась иначе. — Профессор с сожалением вздохнул и убрал очки в карман. — Теперь род Годуновых уничтожен, а его сиятельство Борис Федорович, скорее всего, отправится на виселицу — рано или поздно.

Раздражение кольнуло — коротко и неприятно. Вряд ли старик-профессор испытывал какие-то симпатии к человеку, чей сын признался, что лично убил моего отца — но его слова звучали, как сожаление.

Да, такой талант — потеря для Империи, но Годунов, черт бы его побрал, сам выбрал свой путь. И путь этот привел к войне, смерти и пожарам, от которых до сих пор несло гарью.

— Вот уж не думал, что вас так интересует политика, профессор, — проворчал я.

— Я не настолько оторван от жизни, как может показаться. — Воскресенский чуть склонил голову. — Порой мне интересны и вещи из вашего мира, Игорь Данилович.

— Простите. Не хотел вас обидеть.

— Пустяки. — Профессор махнул рукой, с кряхтением поднялся на ноги и шагнул к верстаку. — И раз уж зашла речь о делах насущных — давайте-ка взглянем.

На холщовой тряпице между гаечным ключом и какой-то деталью от волота Годунова лежал Разлучник. То, что от него осталось. Рукоять — огромная, которую я своим руками переделывал под огромные пальцы Святогора — и рядом с ней — осколки клинка. Аккуратно, один к одному, все: от крупных размером в половину ладони, до совсем крохотных, не больше ногтя.

Кресбулат поблескивал тускло, без привычного серебристого отлива — мертвый металл, потерявший и хозяина, и магию.

— Не могу перестать любоваться, — негромко сказал Воскресенский. — Меч прекрасен — даже сейчас. Тяжелая утрата, друг мой.

— Оружие. — Я провел пальцем по самому крупному осколку, и металл отозвался — едва заметно, на самой границе восприятия. Не мертвый — спящий. — А оружие порой ломается.

— Да. Ломается — и его можно перековать. Да, для этого нужен тот, кто умеет обращаться не только с горном, но и силен в магии. — Профессор посмотрел мне в глаза и улыбнулся. — Но у нас как раз есть такой человек, не правда ли?

Я кивнул. Может, я и правда был не лучшим чароплетом, однако в кузнечном деле и правда кое-что смыслил. Пусть и не как древние мастера-колдуны, которые когда-то сковали Разлучника для одного из моих предков — но уж точно не меньше нынешних.

Вот только…

— Просто соединить осколки не выйдет, — сказал я, разглядывая разложенные куски. — Материала не хватит. Даже если ничего не потерялось и получится ковать в стык…

— Можете добавить кресбулат, если вам угодно, — кивнул Воскресенский. — А мы с Катериной Даниловной позаботимся о том, чтобы сохранить чары. Оттиски еще читаются — и если действовать аккуратно, новый меч примет их не хуже старого.

— И мы сможем придать металлу другую форму?

— Безусловно, друг мой. Если желаете, можете сделать клинок чуть длиннее — как раз под вашу богатырскую руку. Или изменить форму эфеса, чтобы…

— Нет. — Я улыбнулся. — Если уж и правда раздувать горн — я намерен выковать другое оружие.

— Вот как? — удивился Воскресенский. — И это будет?..

Катя подалась вперед, свесив ноги с верстака.

— Молот. — Я посмотрел на осколки, потом на рукоять — и снова на осколки. — Тяжелый боевой молот.

Глава 3

Солнце едва поднялось над верхушками сосен за усадьбой, и первые лучи пробрались сквозь щель между шторами и упали на одеяло теплой полосой. А я лежал и смотрел в потолок — просто так, без мыслей, без привычной готовности вскочить и схватиться за оружие. И слушал тишину. Не тревожную, когда ловишь ухом каждый шорох, а настоящую — домашнюю, утреннюю, пропахшую печным дымком и слегка подмерзшим за ночь деревом.

Враг повержен. Отец отмщен. Годунов мертв, Зубовы разбиты, Извара — последний их оплот — взята почти без потерь. Пожалуй, впервые за все время, что я провел в этом теле и в этом мире, мне не нужно было никуда спешить. Ни в бой, ни на переговоры, ни в Тайгу, ни в Орешек — доказывать Орлову, что люди князя Кострова действуют исключительно в интересах короны и народа Империи — хоть не забывают и о собственных.

Я, черт возьми, мог позволить себе просто лежать и ждать, пока за окном проснется двор — и побыть не Стражем в чужом теле, не военачальником, не Одаренным первого ранга и правителем вотчины… точнее — теперь уже, можно сказать, двух вотчин — не считая клочка земли за Невой. А просто Игорем Костровым. Братом, внуком, племянником. Обычным… ладно, почти обычным парнем неполных девятнадцати лет от роду.

Впрочем, долго валяться без дела все равно не получилось. Шесть часов сна — немыслимая роскошь для того, кому хватает