Некромантка - Екатерина Звонцова Страница 12

– Марфушка опять…

– Всю рыбу сожрала?

– Или девке скормила, какая же доска-замухрышка…

Шурочка продолжала сиять, хотя улыбка уже немного натянулась.

– Ну что вы… – пропела она и почувствовала легкое колотье на кончиках пальцев.

Все здесь, сестры. Все здесь. Жалко только, что Круглой Тетушки нет пока.

Искры сорвались с ногтей, белые, озорные, самую чуточку сердитые. Оп! Коврик из гречки радостно зашевелился, пошел волнами, словно настоящее море. А из-под него…

– Господи! – вскрикнула Четырехглазая Тетушка, шарахаясь, а за ней заголосили остальные. – Страх-то какой!

Да никакого страха, нет! Они усомнились, что на обед рыба, – Шурочка как воистину приличный человек ее показала. Все без обмана! Зажаристые кусочки взлетели над гречкой, на глазах собираясь в почти цельную тушку. Тушка пару раз ударила хвостом и зашевелила обрубками плавников, после чего поплыла по гречневому морю. Головы, правда, не было…

– А-а-а! – все голосили сестры. Некоторые попятились к окнам. А рыба, встретив преграду, тыкалась в краешек противня.

– Ну-у, было бы понятнее, что она плавает, если бы замариновали целиком… – начала Шурочка, с трудом сдерживая смех. Безмятежно протянула руку. – Ну чего вы, сестры? Садитесь, ешьте, вкусно же! Тетушка Марфа так старал…

ХЛОП.

От резкой боли на секунду помутилось в глазах. Она не сразу осознала, что это Четырехглазая Тетушка подлетела, схватила ее за запястье, ударом пригвоздила к столу – будто прихлопнула мерзкого жука. Во рту Шурочка поймала легкий вкус крови: от неожиданности прикусила кончик языка. На миг стало даже страшно: вдруг отгрызла? Вроде нет. Четырехглазая Тетушка тяжело дышала, раздувала ноздри и злобно смотрела ей в лицо. Шурочка упрямо не потуплялась, стараясь опять собраться, вернуть себе чуть сердитое, но искристое веселье, с которым задумывала маленькую шалость. Не получалось. Наверняка на лице все же проступили обида и досада. Улыбнуться и бросить коронное «Шутка же!» тоже не получалось, губы подрагивали – от этого обрушиваемого в лицо потока презрения, злобы, отвращения. Ну что такого, а? Рыба-то приготовленная! Никого не съест! Ребенка бы какого-нибудь, у которого аппетит плохой, шуточка подобная повеселила.

– Так, барышня! – Четырехглазая Тетушка выпучила глаза. Казалось, сейчас лопнет. – Думаешь, ты здесь какая-то особенная? Потому, что колдунья? – Она дернула Шурочку за руку. Будто оторвать хотела. – Так вот нет! Колдуны – они людям полезны, а твой дар – издевательство над мертвыми и живыми, дьяволов плевок! Молилась бы лучше, чтоб тебя Боженька излечил! Нечестивка!

Другие сестры-монахини не приближались, но согласно, укоризненно гудели. Шурочка слышала все это как густой серый шум; трапезная плыла, а руку, стиснутую в сухощавой лапе Четырехглазой Тетушки, сводило от боли. И было противно. Шурочка знала, как церковь относится к колдовству. Как садоводы – к жабам, появляющимся на грядках, чтобы подъедать клубнику[3]. Истребить колдовство нельзя, тянутся к нему люди, как тянулись всегда к деревенским знахаркам и прыжкам через костер. Польза – да, может быть, как от жаб, вместе с частью ягод истребляющих слизняков и гусениц. Много разного умеют и колдуны, и жабы, только по сути все одно: жуть. А Шурочка – жуть еще и бесполезная, с ней можно не церемониться.

– Вижу, весело тебе. – Четырехглазая Тетушка наклонилась, заглянула Шурочке в лицо. Издевалась: какое тут веселье, когда тебе руку отрывают? – Ну раз так, повспоминай-ка все зло, что делала в жизни, в месте поуединенней!

Дернула. Поволокла. Размытый взгляд Шурочки, покорно плетущейся за мучительницей, поймал в дверях знакомую круглую фигуру. Тетушка Марфа стояла с опущенными руками, в которых держала свежевыпеченный хлеб. То ли по крикам поняла, что творится, то ли догадалась, зная Шурочкин нрав. Смотрела без упрека и отвращения – но с грустью и недоумением. Когда Шурочка попыталась поймать ее взгляд, нет, не чтобы заступилась, просто так, – глаза Круглая Тетушка отвела, молча прошла мимо. Ясно. Такие они, мягкие люди-подушки: промнутся как надо. Всегда. Может, и хорошо, что саму шутку не видела. Все равно бы не засмеялась. Не лучше Ирки.

Ну и ладно!

Ступенек было много, хватка – грубая, поступь Четырехглазой Тетушки – быстрая. Шурочка едва поспевала, билась стопами и коленками о крутую лестницу, но покорно шла. Сжимала зубы, не плакала, не думала – ни о чем, кроме ироничной странности.

«К щипцам, что ли, ведет?!»

Так и оказалось. Шурочку втолкнули в самую высокую келью, выше – только колокола. Еще раз пихнули, так, что она чуть не упала, окинули испепеляющим взглядом – и оставили. Какое-то время Шурочка стояла как каменная, ловя стихающие звуки: скрежет замка, дробные шаги, завывания ветра в щелях кладки. Потом поняла, что все эти секунды почти не дышала. Сделала вдох поглубже. Сглотнула кровавую слюну. Осмотрелась. Белые низкие своды, окошки маленькие, зато несколько, по всему периметру скругленных стен. Что-то в этом есть. На покои похоже, вот той принцессы с длиннющими волосами, которую какая-то колдунья злая в башне заперла. Шурочка не принцесса. Она как раз колдунья. Смешно получилось. Правда ведь, смешно!

Шурочка прижала ладонь ко рту и засмеялась, смеялась долго. Не сразу поняла: это нервный смех, как у обезумевшей Ирки. Собралась. Раскинула руки. Покружилась в своем черном платье-колоколе среди белых стен, чтобы всякую гадость выдуть из головы. Остановилась. Заставила себя опять подумать о том, о чем думала – принуждала себя думать – каждое утро, чтоб встать.

«Здесь не так плохо. Не так плохо. Таежный воздух. Природа. Ковер из листвы. Уютно».

Не то что если бы увезли на какое-нибудь болото или отдали Тюремной Чародейке. Не то что если бы сделали невестой бухгалтера Алеши и выбрали бы ей самое уродливое из всех уродливых платьев. Не то что если бы Ирка с семьей и полицией пришла жечь дом. Не то что…

Хотя взгляд опять затуманился от слез, Шурочка ясно увидела: стены уже не белые. Они закатные, келья вся пронизана лучами злого, но волшебного пылающего света, а янтарный шар солнца там, за лесом, катится к горизонту. Осень, солнце рано устает, но ложась спать, дарит вот такую прощальную красоту. Нельзя упускать. Нельзя, никто, никто не смеет лишать тебя красоты, точно как и свободы. В них сила.

Шурочка подошла к одному из окон. Подставила лицо этому умирающему огню. Упавшие со щек слезы вспыхнули искрами и разбились о подоконник.

«Да пожалуйста. Да делайте что хотите. Да хоть бы и на болота, даже там можно жить. Возьму псевдоним Кикимора, построю себе домище из костей, стану таким же