Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая Страница 2

Я закрываю дверь на ключ и, сбежав по ступенькам, выхожу на улицу. Санкт-Петербург дышит весной, это чувствуется в каждом деревце, на котором начинают появляться почки, в звонком пении каждой пичужки, в каждой беспричинной улыбке прохожих. Потеплевший ветер ласково обдувает лицо, и я застегиваю пальто на все пуговицы. Болезни обходят меня стороной, но не холод. Он, словно радостный щенок, покусывает за щиколотки и кисти, то ли злясь, что ему приходится уходить до следующей зимы, то ли по-доброму прощаясь.

Путь до кафе не занимает много времени. Дверь приветливо скрипит, и я глажу кончиками пальцев шерсть фигуры медведя, поднявшегося на задние лапы и встречающего гостей. Его огромное тело кажется чересчур диким и опасным, но благодушная морда позволяет забыть о первоначальном ужасе. Хотела бы я вот так просто избавиться и от ощущения нависшей надо мной угрозы.

Проходя мимо скульптуры Пушкина, посылаю ему лучезарную улыбку. Этот мужчина умел веселиться не хуже Диониса. Встреться они, обязательно бы нашли общий язык. Хотя кто знает, возможно, одним из тех элегантных джентльменов, с которым Александр Сергеевич кутил, и был переодетый бог.

Меня проводят к небольшому столику, на котором горит свеча, и я опускаюсь на мягкий стул с высокой спинкой. Большой зал обставлен уютно, почти каждую поверхность покрывают белые и коричневые ткани, а под потолком висят причудливые люстры. Поначалу, приходя сюда, я не могла оторвать от них взгляда.

Кирилл, каждый раз обслуживающий меня, улыбается, и уголки моих губ приподнимаются в ответ.

– Рад видеть вас снова. Вам как всегда?

– Да, пожалуйста.

Он уходит, и я смотрю ему в спину, стараясь выкинуть из головы кошмар. Опускаю взгляд на скатерть, лежащую на столе, но предательская дрожь все равно пробегает по телу. Скоро придется переезжать, иначе смертные начнут что‐то подозревать. Хотя и стали они менее внимательны, чем были даже двадцать лет назад, и уже не так вглядываются в окружающих их людей, не общаются с соседями. Каждый погружен в свой мир, но мне не хочется рисковать. Всегда есть тот, кто подмечает все.

Печально оглядываю будто погруженный в сияние зал, вернуться в который я смогу не скоро. В этом месте чувствуется история. Я люблю его именно за это ощущение старинности, чего‐то неуловимого и давно ушедшего. Чего‐то, что уже не вернуть, но что навсегда осталось в наших сердцах. Ну и за десерты, конечно. Здешние сладости не сравнятся ни с чем.

Неизменно галантный официант, за вежливой улыбкой которого нередко сквозит усталость, сейчас лучится радостью. От его глаз разбегается сеточка морщин, а в походке чувствуется энергичность. Я благодарно киваю, когда он ставит передо мной фарфоровую тарелку – в центре, источая аромат, от которого текут слюнки, лежит печеное яблоко в тесте. Янтарная карамель озерцом сладости окружает его, и я облизываюсь в предвкушении.

– Я сделал ей предложение, – возбужденно шепчет Кирилл, и его глаза блестят. Затянутыми в белоснежные перчатки пальцами он теребит бордовую бабочку. Зависть к его счастью сжимает мой желудок, но я заставляю себя улыбнуться.

– Когда свадьба?

– В июле. А на медовый месяц решили поехать в Италию. Я так волновался, когда делал предложение, вы не представляете. Думал, в обморок прямо перед ней упаду!

Кирилл переминается с ноги на ногу, как будто сдерживает себя от желания броситься мне на шею. Я смеюсь. Мелкое, грязное чувство, существование которого я даже не хочу признавать, отступает, позволяя мне искренне порадоваться за парня. Его история, скорее всего, не будет значимой и я не запишу ее в свой свиток, но счастливая жизнь – достойная цена для того, чтобы кануть в Лету безымянной, но познавшей любовь душой.

– Поздравляю! Надеюсь, вы оба будете счастливы.

– Спасибо вам за совет. Без него я бы еще не скоро решился. Спасибо, – еще раз успевает шепнуть Кирилл перед тем, как уйти к другому столику под неодобрительным взглядом второго официанта.

Стоит парню оставить меня, как вместе с ним исчезает и чувство легкости. Я опускаю взгляд на свою тарелку, но аппетита больше нет. Все вдруг кажется мне ненастоящим, словно я попала в мир из картона и меня окружают декорации и марионетки, которые кто‐то дергает за ниточки.

Вяло ковыряю вилкой и отправляю в рот кусочек десерта. Яблоко тут же тает на языке, наполняя тело сладкой негой. Но в душе пустота. Мне все еще кажется, что я падаю, а в ушах звенит многоголосый смех сестер.

Тех, кто столкнул меня вниз.

Глава 2

Я спешу к театру, каблуки громко цокают по асфальту. Людской поток несет меня вперед. Смертные собственными телами защищают друг друга от прохлады подступающей ночи. Их дыхание смешивается, и мне кажется, что я стала частью единого организма, стремящегося к высоким дверям здания цвета морской воды, белая лепнина на котором напоминает снежные шапки волн.

Кто‐то трогает меня за рукав пальто, и я резко оборачиваюсь. На меня, хмуря тонкие брови, смотрит блондинка. Шарфик пудрового цвета подчеркивает румянец на ее щеках, а золотая брошь в виде комической маски, которую девушка приколола к лацкану своего бежевого плаща, гармонирует с медовым оттенком волос.

– Ты опоздала, – недовольно ворчит Талия, но в уголках ее губ прячется улыбка. Не помню, когда в последний раз видела сестру по-настоящему расстроенной. Даже когда она печалится, в глубине голубых глаз все равно сверкают искорки веселья. – Пойдем, скоро уже начнется выступление.

Она тащит меня внутрь, и я едва не падаю, споткнувшись о чью‐то ногу. Талия не дает мне остановиться и извиниться. Она упорно ведет меня вперед – люди отступают, инстинктивно уходя с пути бессмертных. Показав билеты, мы спешим в зал, и, только лишь устроившись на сидении с резной спинкой, я могу выдохнуть и оглядеться.

За время, что меня здесь не было, Мариинский театр почти не изменился. Скольжу взглядом по лепнине и скульптурам, вспоминая, как сидела в одном зале с императрицей. Мягкое сияние позолоты плывет по воздуху, и на мгновение мне чудится, что я вернулась на Олимп. Гомон человеческих голосов успокаивает, напоминая шепот бесконечных страниц летописи мира. Я поднимаю взгляд и смотрю на огромную бронзовую люстру, висящую под потолком.

– Никогда не понимала, почему изобразили нимф, – задумчиво говорит Талия, тоже разглядывая красочный плафон. – Они