Некромантка - Екатерина Звонцова Страница 8

Шурочка жалела его все больше.

– Бухгалтер! – добавил бедняга, но прозвучало не с гордостью, а как отчаянный крик утопающего. – При папеньке!

Востриков-старший сочно захохотал, умиляясь скромности отпрыска, Шурочкина матушка поддержала его благосклонной улыбкой и предложила получше налегать на рыбу, а также на раков, и на маринованные грузди, и на сыр «не хуже французского», и на икру, и на перепелок, и еще, еще, еще… Шурочке стало противно. Очень резко, будто все же получила пощечину, она начала понимать, почему на столе сегодня столько всего. Пиршество. Лет пять такого не было, даже на праздники стол беднее.

Пыль. Пыль в глаза. «Смотрите, мы лучше, чем мы есть».

– Это что… – нарушила она тишину, посмотрев в глаза, как ей казалось, единственному вменяемому человеку за столом – бухгалтеру Алеше. – Смотрины?

Тот опять потупился, губы задрожали, а к щекам быстро-быстро прилил розовый, как шкурка молодого поросенка, румянец.

– Да… – Он явно чуть не плакал. Врать не умел, флиртовать не любил? А вот отец его сразу пошел в атаку: опять хохотнул, после чего заявил:

– А чего? Молодежь нынче другая, не то на уме.

– Какая – другая? – полюбопытствовала Шурочка. Не поспоришь: лично у нее на уме были в основном мертвецы. Ну и всякие модные штучки для волос, пожалуй.

– Да словно блаженная немножко! – Востриков махнул рукой. – Мнется все, жеманничает, пренебрегает хор-рошими вариантами! – Он потрепал Алешу по волосам, слишком резко, и очки все же плюхнулись в тарелку, прямо на кучку пюре. Тот покраснел гуще, выудил свои стекляшки, стал протирать платком. – Только и остается вас друг к другу за шкирку подтаскивать, как, знаете, на всяких… м-м-м… случках. Но! – спохватился он, видимо, поняв, что вышел за рамки светской беседы, поднял палец. – Это вас ни к чему не обязывает же, «смотрины» – вообще-то слово хорошее, посмотрим вот все друг на друга, и вы, и мы с хозяюшкой…

– Так у нас смотрины или случка, Аркадий Васильевич? – невинно переспросила Шурочка. – За мыслью не уследила, больно высокий полет…

– Ш-ш-шура, – шикнула матушка.

– Смотреть, – ничуть не смутился Востриков, – не-ет, смотреть – еще не руками трогать, даже если очень хочется, люди мы приличные, правда ведь?

Над этой пошлостью матушка предательски захихикала в ладошку, так, будто с ней сроду не кокетничали. Все проглотила, даже «случку», она, урожденная дворянка! А вот Шурочка поначалу с ответом не нашлась, только закатила глаза, потом все же бросила:

– Ах. Я в восхищении. Ну давайте смотреть. – И демонстративно уставилась на гостей во все глаза. Так, будто собиралась поужинать папенькой, а на десерт съесть сыночка.

Неловкое молчание долго не провисело, матушка нарушила его, снова приказав всем наслаждаться едой. А чтобы не дать Шурочке ляпнуть еще что-нибудь неудобное, сама атаковала бухгалтера Алешу вопросами о работе и вообще о делах на заводе. Разговоры об акциях и векселях, поставщиках и профсоюзах, дебетах и кредитах полились уверенным ручейком, а потом и рекой. Шурочка даже барахтаться не пыталась, просто сидела и ковыряла вилкой картошку, иногда кидая в бурные бухгалтерские воды глубокомысленное «Мгм» или «Ага». Кидала и взгляды – на Алешу, совершенно несчастного, но мужественно рассуждавшего о том, как он влюблен в свое дело.

– Александра, а какие у вас таланты?

Аж зубы свело от этой «Александры», пророкотавшей как-то слишком уж созвучно со «сколопендрой» и серьезно до ужаса. Шурочке не особо нравилось ее полное имя, его вечно хотелось стряхнуть с себя, и она действительно встряхнулась, прежде чем переспросить:

– Мои?..

«Мертвых поднимаю, девиц свожу с ума, шубы чужие ворую».

И снова матушка все взяла на себя: обняла за плечи, заулыбалась, засветилась, гордо перечисляя:

– Рукоделие! Вязание! Крестиком шьет!

Шурочка подперла подбородок рукой и промолчала. Матушку она все же любила, и мысль, что стоило бы зашить ей рот, была жестокой. Но, к слову, на это рукодельных талантов бы не хватило. Снова взгляд упал на бухгалтера Алешу, которого явно испугал мрачный вид невесты. И плевать. Может, он и не так дурен, нелепый просто… но раз он как Ирка, пугливый, серый и обморочный, пусть скорее идет своей дорогой. Целее будет.

– Это же чудесно! – оживился Востриков-старший. – А у нас дома как раз полно подушек, которые можно крестиком расшить!

О боже… Шурочкино терпение трещало по швам. В голове бился вопль: «Больше не выдержу!» Интересно, может ли от скуки остановиться сердце? Как от страха? Она была от этого явно недалеко. Пальцы знакомо закололо, а мысль «Опять я ее подвожу» мгновенно сменила другая, тяжелее и злее: «Да какого черта? Это она подводит меня! Да и себя!» Шурочка разве вещь? Ее так нужно сбагрить? И цену еще набить, наплести с три короба про воображаемые таланты, умолчав о настоящем? Ну конечно, раз товар с браком, по-другому никто и не возьмет, так матушка думает. Права даже: возьмет не каждый, а все равно… от старания этого, заискивания тошно до кровавых мальчиков в глазах. Шурочку хоть спросили, что она думает о застенчивых тощих бухгалтерах в круглых очках? Хоть предупредили: «Все, открываем сезон охоты на женихов»? Ну не-ет, хватит! Увы, она не кошка, в Париж не уплывет. Но и от случек увольте-с.

Алеша вздрогнул и весь сжался, точно почувствовав неладное. Матушка метнула взгляд-молнию. И только Востриков-старший продолжал безмятежно уписывать заливную рыбу – к слову, довольно гадкую, сегодня не получившуюся – за обе щеки.

– Что вышивать нравится, цветочки, птичек?.. – начал он таким тоном, будто сам был в этом деле не меньшим мастером, чем в свечах. – А розы можете? Люблю розы…

Шурочка тихо положила приборы на тарелку и посмотрела ему прямо в глаза. В голове стало как-то… пусто, а потом дорогу туда нашли они – белые искорки, которые всегда подбивали ее на шалости. Те же искорки, что кололи пальцы и спонтанно срывались с них, стоило проснуться колдовству. Цветочки… птички…

– Рыбок, – спокойно произнесла она, вздохнула и покачала головой. – Не умеете вы барышню разговором развлечь. – Помедлила. Сердце действительно стучало медленно, или так ей казалось? Неважно. – Ничего! Я сейчас сама нас всех развлеку.

Белые искорки пустились в пляс, сорвались с ногтей даже прежде, чем Шурочка это осознала. Взвились над столом, осыпались в тарелки… Раки, лежавшие внушительной грудой, мстительно защелкали клешнями первые. Дальше распахнула рты и завращала глазами громадная, еще не разделанная щука, ударила хвостом, раскидывая задорные кружочки моркови и маслянистые ломтики картошки. Перепела взлететь не могли, поэтому поползли, поползли в разные стороны, помогая себе зажаристыми золотистыми крыльями и оставляя на белой скатерти жирные соусные следы. На столе было теперь веселее, чем за столом. Шурочка