Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир - Коллектив авторов Страница 9

Они поехали дальше. Взошло солнце, задул ветер. По трассе ветром носило снег. Они опять остановились – свернули на большую стоянку дальнобойных грузовиков и зашли там в столовую. Пока водитель выбирал себе завтрак, брат пошел в уборную. На заднем дворе, не доходя до бань, сказала ему кассирша.

Брат пошел между грузовиков. Большинство, наверное, стояли темные, а у некоторых в салоне горел свет. Дальнобойщики могли собираться в дорогу или, наоборот, стелить себе постель в глубине кабины.

Брат дошел до края стоянки. За столовой находились банные кабинки, о которых сказала кассирша. А прямо перед собой брат увидел железную клетку. Внутри ходило какое‐то большое животное. Брат подошел ближе. Он разглядел, что внутри клетки ходил тигр! Ходил взад-вперед вдоль решетки, как будто часовой, и все время смотрел вдаль. Он не обращал на брата никакого внимания. Черные полоски на лбу тигра выглядели как какой‐то китайский иероглиф. Хоть тигр жил в клетке, у него были сильные ноги, и шея, и мышцы на брюхе. Он ходил по клетке бесшумно.

К брату подошел водитель, который его подвозил. Он, наверное, сказал: ого, тигр, сними-ка меня рядом с ним. И зевнул. Водитель дал брату кнопочный телефон и сел на корточки. Брат несколько раз нажал на кнопку. Вряд ли снимки вышли очень четкими. Ведь стоял утренний туман, да и телефоны тогда плохо снимали. Но водитель и тигр были видны нормально. Может быть, когда брат фотографировал, фары проезжающего грузовика прошлись как раз по водителю и клетке с тигром. Водитель, мне так кажется, был толстым.

Тигр вдруг замер и посмотрел на все вокруг, как выразился брат, ужасно презрительно. Как будто вот-вот что‐то схаркнет. Потом тигр поднял ногу, прыснул мочой на прутья и снова заходил по клетке взад-вперед. Брат отдал водителю телефон. Брат просто стоял там и не знал, что делать.

Я даже не знаю, доехал он до буддистского храма или нет. В дальнейшем он не ездил в тот храм и не вспоминал его. Но после той поездки он вернулся в семью и нашел работу. Это, можно сказать, история с хорошим концом.

А по поводу тигра – брат разослал имейлы во все экологические группы, какие только нашел. Но ему везде отвечали одно и то же: что по закону с этой ситуацией ничего нельзя поделать. К сожалению, так.

Стеклянный вокзал повторяет небо и кругом все удваивает, и меня, конечно. Чтобы не передумать и не развернуться, я смотрю под ноги или высоко наверх. Я могу передумать снова. Вот уже поезд свистит.

Поезд свистит, и я уже трудно еду. Улечься не получается, то вытянусь, то сожмусь. Черные заоконные поля дергаются в зеркале на двери, серое небо с сукровичным вдали. Закат или рассвет? Ехать или не ехать? Поезд давится шпалами и стучит.

А вот у нас комната в клубе, и мне одной разрешают, ну, короче, в нее ходить. Миша сказал, без проблем можно, Егор, хватит ныть, ну и перекусить: бутерброды или там хоть что, если есть. А лапшу я не завариваю, лапша Мише слишком воняет. Но я все равно хожу, и главное, нельзя вроде, а мне можно. Егор! И я хожу. Этого вот только мама с собой все время заставляет. Ну я и разрешила ему дома заварить себе лапшу. А сами мы в клубе у нас занимались с Мишей.

В сумерках зеркало старательно показывает сидящую на правой полке: вскидывание локтей, приглаживание ко лбу челки, мотание головой. Тут же рядом дышит через сопли Егор. Егору пять лет, он лежит на сложенных горой колючих одеялах.

Ну, если в столовке поваром, то забираешь никем не тронутые продукты. А еще сдаешь картошку, то есть продаешь им, и потом ее отвариваешь им. И уже даже почищенную потом набираешь в ведра из-под майонеза. Остатки. Но я все равно не хочу быть как теть Люда, и я вообще не в Белгороде хочу. Миша говорит, надо продолжать и приходить, и заниматься, и что все‐таки при Егоре это все нам очень трудно, и тем более у Егора мама есть. И тем более это не я, потому что я ж его так рано не рожала. Ну а если она орет, что не на кого оставлять?

Поезд дергается, и ворох одеял на соседней полке медленно сползает к краю – зеркало показывает вареное копошение, Егор морщится и сопит. Я могу подняться и протянуть руку и подобрать уже съехавшие на пол одеяла, но ничего не делаю и остаюсь как есть.

Вот, кстати, Миша, хоть и радиотехник, но у него голос – просто! Я у Николая спросила, Николай – по инструментам, может ли он, как Миша, петь, и он такой: «выучи сначала заданное на дом!». Николай не разрешает мне на ты.

Александра Бруй

Вокал-вокзал

Дверь купе щелкает и отъезжает вправо, и я подтягиваю ступни к себе.

– Так, здесь никто у меня в Окуловке не выходит? Окуловка? – говорит голова проводницы. В высокую прическу бьет желтый уставший свет. – Так, тут женщина у меня дальше едет.

Защелкивается дверца. Отраженная занавеска с окна взлетает и укладывается назад. Секундный сквозняк уносит духоту и кислый запах.

За дверью, в коридоре, тяжело катят по ковру чемоданы. У других всегда с собой очень много вещей. Слышно перестраиваются в животе поезда железки. Мать говорила, если спишь и видишь железо – к добру. И орала, что у меня ледяные, как железо, ноги.

И, короче, я сказала, что мне не нравится на повара, но она сказала, а на кого ты еще хочешь, и я сказала, что не знаю, и она сказала: «а я тебе что». Я люблю, например, Питер, не то что этот Белгород. И хоть я даже в Питере не была. Но я еще этот год буду учиться на вокале. А так я немного играю на инструментах, но Миша, конечно, смеялся, когда я спросила, что не так.

Если честно, я все‐таки поваром не собираюсь. И я так ей и сказала, а она мне: «и как ты будешь», а я ей: «не знаю», и она мне: «а я