Грэм Джойс - Там, где кончается волшебство Страница 47

— Да, ваша светлость.

— Тогда ступай.

Я выскользнула из библиотеки так же, как попала в нее. Только я вышла, за спиной раздался новый вопль. Артур курил на улице. При виде меня он затоптал сигарету, подошел и взял меня под руку.

— Осока, что ты задумала?

— Ничего.

— Совсем уж ничего? Тут щепки во все стороны летят. Я видел Винаблза: он шел из библиотеки злой как черт. — По гравийной дорожке, окаймленной рододендронами, Артур довел меня до выхода. Я думала, он будет ругаться, а он спросил: — Можно я к тебе как-нибудь загляну?

Я ответила, что буду рада. Мне было немного не по себе из-за того, что я сделала, да и вообще нужны были друзья. В итоге мы никак определенно не договорились. Он просто сказал, что как-нибудь вечерком зайдет.

30

У меня хороший слух, так Мамочка всегда говорила.

— У тебя хороший слух, оттого и голос хороший. Ты настоящая певчая.

Она употребляла старое слово «певчая», хотя себя обзывала просто певичкой. Она знала уйму песен, но утверждала, что поет и вполовину не так хорошо, как я.

— Если ты певчий, то никогда не будешь нуждаться, по-настоящему нуждаться, — вещала Мамочка. — Пением можно прокормиться. Пением можно поставить мужчину на колени. Пением можно заставить людей выполнять твои желания. Если, конечно, будешь осторожна.

— А ты покажешь, как это делается? — просила я.

— Ни за какие коврижки! Как и со всеми такими штуками: чуть что пошло не так — пиши пропало. К тому же я тебе сто раз говорила: я не певчая. Я научу тебя песням, а ты сама уж разбирайся, как их использовать.

Ох, Мамочка, думала я, как же я скучаю по твоим песням и по чуть-чуть дрожащему голосу! Потом я вспомнила заячью припевку, которую выдала в день Обращения. Странно, ведь Мамочка меня ей не учила. А вдруг учила или я просто своим хорошим слухом где-то ее выцепила и, сама того не сознавая, запомнила? Ведь иногда бывает, что слышишь даже чужие мысли. А что уж говорить про песни или, пуще того, разговоры — некоторые слышно аж за многие мили.

Случалось, когда мне нужно было что-нибудь услышать, я «отращивала» уши. Тогда я думала, что слышу все: что говорят на рынке, на главной улице и между ними. Я слышала, как сплетни стекают с языков и губ и попадают прямо в уши. Ведь сплетни, помимо слов, дают вибрацию — такую же, как волны, улавливаемые моим приемником, — едва заметные помехи в эфире, колебания воздуха. А я их ощущала даже сквозь каменные стены. Я слышала их на расстоянии. Я слышала, как сплетни разносит ветром.

Еще я слышала, как рядом с изгородью пискнула малиновка, а значит — жди гостей. И точно. Винаблз явился рано утром.

Я как раз вышла на улицу развесить мокрое белье. Мой дивный сад в весеннем солнце было просто не узнать. Я села на ступеньку и начала чистить картошку — очищенные клубни бросала в кастрюлю с водой. Я слышала, как взвизгнула калитка — она меня предупреждала, — но глаз не подняла. Только когда он заслонил собою солнце, я посмотрела вверх.

— Не умно, — прошипел он. — Ой как не умно.

Достав из миски большую картофелину, я вырезала глазок и только потом принялась чистить.

— Если ты воображаешь, что чего-то этим добилась, то ошибаешься.

Я покосилась на него:

— Я всего лишь попросила у его светлости совета и получила его.

— Не надо принимать его за идиота.

— Значит, вы думаете, я принимаю его за идиота?

— Ты же сама все это написала. Все — от начала до конца.

— Да ладно! И ваше имя тоже я туда вписала — столько-то раз в разные годы?

Я принялась точить кухонный нож о гранитную ступеньку, на которой сидела. Потом взяла очередную картофелину и сняла с нее шкурку в одно движение — длинной извивающейся лентой. Приподняла так, чтобы он получше видел.

Он выжал из себя полуулыбку, скорее даже четверть, хотя, пожалуй, и на четверть не тянуло.

— Ты умудрилась только все ухудшить.

— Ухудшить? Попробуйте-ка теперь забрать у меня дом! Или прислать этого вашего доктора, рискнете?

Он наклонился, и его проникновенные глаза оказались напротив моих. Затем придвинулся еще ближе и заговорил ровно, доверительно, почти не создавая губами колебаний воздуха:

— Думаешь, ты умная. А допустила глупейшую ошибку. Старая Мамочка Каллен не писала этого. Она бы даже собственного имени не написала. Она была безграмотной, невежественной женщиной.

Я покрепче обхватила рукоятку ножа, но он заметил. Быстро накрыл мою руку своей. Другой рукой взял меня за ухо и шваркнул головой об угол дома.

— Послушай, — произнес он. — Ты хорошо слышишь? — И снова ударил моей головой о стену. — С таким примерно звуком твоя голова будет колотиться о стену обитой войлоком палаты. Послушай еще разок. Ты уже там, в этой палате. А наша беседа тебе просто снится. Ты там. А это лишь воспоминание.

— Джейн Лоут, — сказала я и вывернулась.

Но он уже ушел, исчез меж саванами белых простыней.

Денек, однако, выдался богатым на визиты. Билл Майерс нагрянул ближе к полудню, запарковал патрульную машину так, чтобы было видно из окна, и, сняв фуражку, прошествовал по тропинке к дому. Его неважно постригли: уши теперь казались розовыми и просвечивали. Хотя кто я такая, чтобы критиковать чужие прически.

Он тихо постучался в приоткрытую дверь. Я в это время разливала по бутылкам прошлогоднюю бузинную настойку.

— Осока, ну у тебя и постирушек.

— Хватает, — сказала я и вытерла руки о передник.

Билл отказался от чая, положил фуражку на стол.

— Что ты задумала, Осока?

— Я — задумала?

— Да, задумала. Ходила в большой дом, верно?

— Не стану отрицать.

— Угрожала лорду Стоуксу раскрытием какой-то информации.

— Неправда.

— Прекрати, — резко оборвал он меня. Лицо его ожесточилось. — Кончай уже, Осока. Все очень серьезно. Речь о шантаже. Знаешь, что это слово означает?

Я кивнула.

— Нельзя угрожать людям. Это серьезное уголовное преступление.

— А если эти люди преступили закон? Почему им можно все? Почему им можно запросто, имея семью, якшаться с девушками, а потом откупаться от них нелегальными абортами, и все шито-крыто? Конечно, потом они топают ногами, бьют себя в грудь и кричат: закон, закон. И что ты с ними сделаешь? Ты их…

— Осока…

— …посадишь в тюрьму за то, что они оплатили нелегальные аборты? Нет, ты их отпустишь, а накажешь тех, кто делает аборты, а вовсе не тех, кто за них платит, и если ты так сделаешь, то станешь таким же, как они, а может, даже хуже, потому что пляшешь под дудку этих гадов. Выходит, вот для чего нужна полиция — надрываться за интересы тех, кто наверху?

— Остановись, Осока.

— Ты не ответил.

— Теперь послушай. Я всегда испытывал к тебе слабость, но теперь мое терпение лопнуло. Я ведь знал, что случившееся на ферме Крокера — твоих рук дело. Но не дал ему ход, верно? А теперь все. Нет у меня больше такой возможности. Я только одно тебе скажу про этого хренова аристократишку из поместья: возможно, он похож на идиота, возможно, он даже идиот. Но у него есть власть. Поэтому если он скажет, чтобы я призвал тебя к ответу, я призову, и поминай как звали.

— А он уже сказал тебе призвать меня к ответу?

— Еще не решил.

— Значит, боится рисковать.

Билл встал, чудовищно долго и неловко напяливал фуражку, незнамо зачем.

— Осока, тебе этого не осилить. А помогать я больше не могу. Пора спросить себя: так ли тебе нужно оставаться в нашей деревне теперь, когда Мамочки не стало?

— Что ты такое говоришь?

— Что думаю.

— Билл, ты не коп, ты постовой какой-то.

Он непонимающе покачал головой. И удалился, меряя большими шагами дорожку моего маленького сада. Я наблюдала за ним из-за развешанного белья. Как он заводит мотор, как смотрит в зеркало и выезжает на дорогу.

Тот день был, видно, создан для мужчин. Третьим явился Уильям с кислой миной. Он был при галстуке, в белой рубашке, темном костюме, а из кармана жилета свисала золотая цепочка от часов. Ботинки были надраены до блеска.

— С чего такое хмурое лицо? — спросил он, наткнувшись на меня в саду.

— О вас я могу сказать то же самое.

— Я хмурый всегда. Такое у меня кредо. Теперь гони свое оправдание.

Он сообщил, что был по делу в Кивелле, но по какому — не сказал. Белье, развешанное на веревках, высохло, вот я и предложила:

— Ну, раз пришли, хотя бы помогите. Белье вот сложить.

Он ухмыльнулся и даже взялся за углы простыни, которую я ему всучила.

— Вот это я понимаю — чувствуются Мамочкины нотки.

— Уильям, зачем вы пришли?

— Хочу разобраться, что за дурацкая кошка пробежала между тобой и Джудит.

— Я злюсь, потому что она встала на чужую сторону. Не на мою. Пусть теперь общается с грязнулями.

— Джудит может угодить в список девяносто девять. Знаешь, что это? Это такой список от Министерства образования и науки, куда вносят учителей с судимостями и тех, кого подозревают в совершении серьезных аморальных проступков.