Владимир Свержин - Башни земли Ад Страница 98

Весь лагерь замер в ожидании то ли очередной смерти, то ли щедрой награды. Несколько минут было тихо, лишь перешептывались между собой воины, фыркали кони, да где-то вдалеке надсадно орал ишак, которому не было дела ни до императоров, ни до Великих амиров. Спустя несколько минут полог шатра распахнулся, мурза, бледный как полотно, вышел и кивком головы подал знак приближенным Железного Хромца занять свои места подле владыки.

— Я получил, — холодно начал Тимур, — послание от императора Мануила. Не стану читать его полностью, оно полно ромейских учтивостей, за которыми ложь и пустота, и укоров, которые слабый всегда делает сильному. Но вот что он пишет.

«Я был рад назвать тебя собратом, ибо имел случай узнать и справедливость, и могущество твое. Дружба моя была искренней, и я не желал иного жребия ни себе, ни стране моей, ни народу моему, как жить в мире и согласии с тобой, Великий амир, с детьми, внуками и правнуками твоими. Но кровь воителей Божьих, умерщвленных в Смирне, пала на меня, и она жжет сердце мое и язвит душу. Ты желал ополчиться на меня, дабы искоренить правого на троне Цезарей, и я готов против могучего оружия твоего выставить силу духа и крепость веры моей. Если поклянешься ты тем, что свято для тебя, не предавать мечу и огню великий град Константинов, готов я предаться в руки твои, не прося боле ни о чем и уповая на милость Божью и на жизнь вечную».

Тамерлан скомкал пергамент, бросил на ковер и наступил на него расшитой туфлей с загнутым носом.

— Что думаете вы об этом, мои умудренные годами и милостью Аллаха советники?

— Смерть! Смерть ему, смерть! Конями рвать изменника! На кол! В мешок с крысами!

— Я не о том спрашиваю вас, — прервал крики Тамерлан. — Император или выйдет сам, или же обратит Константинополь в крепость, где стар и мал будут драться до последнего дыхания и умирать, хоть за ногу укусив врага своего, пролив хоть малость нашей крови. Сами понимаете, это не пустая угроза.

— Я полагаю, — встал с места один из сановников, — что следует принять условия Мануила, затем в назидание казнить его у городских стен, после чего жители Константинополя сделаются куда сговорчивее, и штурм не повлечет за собой больших потерь.

— Да, ты прав, — кивнул Тамерлан. — Так было всегда, и так будет. Тело, лишенное головы, стоит не больше, чем голова, лишенная тела. Но тогда выйдет, что Мануил сильнее меня, ибо, презрев смерть, он явит миру полное бесстрашие. Я же только и смогу, что ужалить, будто притаившаяся под камнем змея. Нет. — Он замолчал и задумался, а потом вновь повторил: — Нет. Все будет не так. Я приму его условия, и он умрет ужасной смертью. Я буду целую ночь думать, какой же лютой казни предать его. Но я не трону город, ибо я сильнее, ибо надо мною лишь воля Аллаха, и в руке моей его меч.

Услышав слова повелителя, советники зашушукались, но тут голос Тамерлана зазвучал вновь:

— Но это не все. Как сказал я, лишь воля Аллаха надо мной. Но кто-то противится ей, будто камешек, попавший в сапог. Кто-то постоянно мешает идти, мешает двигаться к цели. И этот кто-то совсем рядом. День за днем он предает меня. — Тамерлан медленно обвел взглядом замерший круг. — Это один из вас. — Он вытянул вперед палец, украшенный перстнем с алым пульсирующим камнем, и начал поочередно указывать им на советников и военачальников. — Кто же это?

Он остановился, не договорив фразу, камень в перстне вспыхнул ярким, запечатанным внутрь пламенем.

— Это ты, Хасан Галаади.

Когда Кристоф де Буасьер покидал Флоренцию, дамы рыдали, а отцы семейств, уже чересчур старые, чтобы отправляться в поход, но зато имевшие дочерей на выданье, с печалью глядели ему вслед. Какая замечательная партия уносится вдаль на гнедом андалузском жеребце. Французское де Буасьер у флорентийцев моментально приобрело форму Буаносэро, и потому теперь стоило кому-нибудь поприветствовать соседа «Буаносэро, синьор», как на ум приходил улыбчивый северянин с глазами цвета разнотравного меда, умеющий видеть и изображать все вокруг, как не дано было никому из снискавших прежде славу художников. Когда всадники проезжали по мощеной улице к воротам, Камдил не раз ловил на себе полные негодования взгляды. Еще бы. Как мог он ради каких-то воинских забав увозить из прекрасной Флоренции такое сокровище.

Сейчас де Буасьер галопом мчался к шатру Баязида, и вода ручьем стекала с него.

— Эй-эй! Что случилось, парень? — бросился наперерез ему Муцио Аттендоло.

Любой бургундец понимает савояра. Любой савояр понимает пьемонтца. Любой пьемонтец находит общий язык с генуэзцем, а тот, в свою очередь, с флорентийцем. Но за столь короткое время бургундцу не по силам освоить сладкозвучное наречие земляков Петрарки. Тем более что Сфорца и вообще был уроженцем Романьи. И все же общий смысл вопроса был понятен.

— Измена! — не останавливаясь, закричал Кристоф, давая шенкелей лошади.

— Измена? — Джиакомо помрачнел и, сжимая пальцы на рукояти меча, начал пристально рассматривать стены и башни стоявшей у берега крепости. Еще совсем недавно несколько кораблей высадили там, в гавани, отряд под командованием его закадычного друга, прозванного Браччо. Чтобы враг не спохватился слишком рано, все люди Браччо вырядились в доспехи тартарейцев и османов, снятые с убитых людей Тамерлана. Так что помешать Браччо выбраться на берег турки бы точно не успели. А уж когда тот на берегу, остановить его было совсем не просто.

— Что же за измена?

Сфорца огляделся. Ну конечно, как он сразу не подумал: на поле обоза нет, значит, весь он в крепости. А уж там, поди, есть чем поживиться. Османы золото любят. Вон его сколько с трупов сейчас поснимали. А в обозе и казна, и султанские драгоценности. И другое барахлишко, которое Баязид из Сербии прихватил.

Неужели Браччо решил все оставить себе? Нет, безумие. Из крепости ему с обозом не выскользнуть.

— Если, конечно… — Сфорца повернулся к морю, где красовались стоявшие на якоре корабли эскадры, — если только он не договорился с адмиралом.

Джиакомо оглянулся, ища взглядом своего оруженосца.

— Эй, — подозвал он парня, — собери наших людей, и как можно быстрее!

— Что им сказать, если они спросят зачем?

— Скажи, что это мой приказ. Горе тому, кто ослушается.

Между тем Кристоф де Буасьер домчал до вершины холма и спрыгнул наземь около мессира рыцаря, его соратника и гиганта в алой котте с золотым драконом на груди.

— Отправляться нужно сейчас же, — воскликнул Камдель.

— Если он решил казнить дервиша, то мы уже не успеваем, — возражал гигант с двуручным мечом.