Холодный век - Аркадий Габышев Страница 34

Главная беда пришла из самого сердца земель. Холод, тот самый, что вымораживает душу, поднялся из центральных областей Истмарша, отравляя все вокруг. И на его фоне появились они – уранхайцы. Снова, но уже не как грабители, а новая, жестокая стихия, предлагавшая порядок ценой покорности. Эта двойная угроза парализовала волю Совета. Одни города, в страхе перед неведомым, склоняли голову перед степняками. Другие, цепляясь за призраки прошлого, обрекали себя на гибель.

Природа Истмарша отражала его судьбу. На севере – востоке, у подножия Стуженых гор, где стояла неприступная Белокаменная, раскинулись хвойные леса, полные тишины и древней мощи. Далее к югу лежали плодородные долины, испещренные голубыми лентами рек, где на холмах красовались замки с островерхими красными крышами. А в центре, откуда и поползла мертвящая стужа, земля была покрыта чахлыми лесами и болотами, хранящими мрачные тайны.

И теперь эта земля трещала по швам. Раскол стал его смертельной раной. Пока последние защитники упрямых городов готовили смолу и точили косы, на стенах уже виднелись в снежной дымке низкорослые тени уранхайских коней. А с запада, из-за лесов, доносился иной звук – негромкий, но четкий лязг доспехов вестмаркских патрулей, уже хозяйничавших на отпавших землях. Истмарш горел, разодранный на части, и каждый его город горел своим собственным огнем – кто от ярости, кто от страха, а кто и от холодного расчета.

Очередной гордый городок Истмарша пылал, как факел в ночи. Он был мал, но выстроен по всем канонам здешних земель – крепко, с умом, на высоком чистом холме. Жители, зная о приближении степняков, вылили у подножия стен воду из протекавшей рядом реки. Старый, как сами эти холмы, трюк. Вода превратилась в толстый, зеркальный лед, и склон холма стал непреодолимой гладкой горой. По ней невозможно было не то что взобраться – но даже устоять.

Но трюк этот был оружием зимним. А сейчас должна была быть весна. Воздух должен был пахнуть влажной землей. Но дышалось ледяной колючей смесью дыма и мороза. Река, что неспешно текла с севера, огибая город словно каменную твердыню, была скована не зимним, а тонким, ледяным панцирем, под которым слышалось глухое, тревожное бульканье. Мир сбился с ритма.

Выше, на противоположном холме, стояла белая, как снег, юрта Мункэ-тэгина. Земля вокруг нее почернела от тысяч копыт и ног. Повсюду кипела жизнь военного стана: подъезжали и уезжали гонцы на запыленных лошадях, батыры проверяли тетивы луков, у костров грелись пешие воины в стеганых доспехах. Воздух гудел низким гулким гулом – ржание коней, скрежет точильных камней о сталь, отрывистые команды, гортанный смех. Именно так шумела несокрушимая сила, привыкшая побеждать.

Мункэ стоял на краю обрыва, недвижимый и в раздумьях. Его длинная волчья шуба шевелилась на ветру. Взгляд, острый и отстраненный, был прикован к горящему городу. Казалось, он видел не просто пожар, а что-то гораздо большее – узор судьбы, написанный огнем на холсте войны.

Небо над городом почти закрыла черная, живая туча – несметные стаи воронов слетелись на пир. Их карканье сливалось в один сплошной, зловещий хор, наводивший на защитников стен суеверный ужас. Для уранхайцев же вороны были вестниками Тэнгри, его зоркими очами.

Гонцы доставили последние вести. Тэгин знал все: о падении городов, о предательствах, о передвижениях отрядов Вестмарка. Многим из его окружения казалось, что он знает даже то, что происходит за пределами этого мира – то, что скрыто в тумане грядущего. Не зря его за спиной шептали – Мункэ-провидец.

Город горел от зажигательных снарядов, пущенных уранхайскими камнеметами. Эти грозные махины, которые степняки научились строить у покоренных народов, стояли у неприступного города. Подвижные мангонели, чьи рычаги с противовесами, похожие на скорпионьи хвосты, с грохотом швыряли в небо камни, бочки с горючей смесью и глыбы мерзлой земли. Но каменные стены держались, а пожар внутри города гас, заливаемый усилиями защитников.

И тогда Мункэ-тэгин, наблюдавший за битвой с высоты, придумал новую хитрость. Он заметил, как защитники используют лед себе на пользу. «Они защитились от огня льдом, – произнес он тихо, обращаясь к пустоте ночи. – Но лед их и погубит».

Он приказал отставить штурм. Тысячи рук – истмаршевских союзных воинов и пленных – взялись за кирки и лопаты. Под покровом темноты, освещаемые лишь факелами и заревом пожаров, они прорыли глубокий канал у северного подножия холма. Это был титанический труд: перегородить старое русло и направить воду в новое, прорытое ими самими.

Еще до рассвета, когда работа была завершена, уранхайцы свернули лагерь. Тэгин уже знал – город падет без единого удара меча. Они ушли в ночь, оставив за спиной лишь тьму и тишину, в которой уже слышался зловещий шепот текущей воды.

К утру город предстал бы взору в ледяном саване, если бы смотреть на него было кому. Река, пущенная по новому руслу, хлынула к стенам, затопила подножие холма и, замерзая на пронизывающем ветру, превратила крепость в гигантскую ледяную глыбу. Лишь горстке самых отчаянных защитников удалось спастись, спрыгнув в воду и позволив течению унести их прочь от ледяного ада.

Теперь река текла по-новому, как и новое время, неся разрушение старому миру. Впереди таких городов, отмеченных на разложенных в юрте тэгина картах, было еще полсотни. Но сейчас уранхайцы неслись на север, навстречу другим городам, а потом новой угрозе – войскам Вестмарка. Нужно быстрее занять удобные позиции. Они ушли еще ночью, зная, что природа завершит начатое ими дело. Степняки исчезали в предрассветной мгле, оставляя за спиной лишь ледяную гробницу и тишину, нарушаемую треском льда и карканьем воронья.

Глава двадцать вторая. Пики вверх!

Небо висело тусклым, выцветшим полотнищем. Солнечные лучи, жидкие и беспомощные, бесследно растворялись в сырой пелене тумана, затянувшей город Бурь, словно саван. Город-крепость, один из суровых исполинов Истмарша, застыл посреди бескрайних, замёрзших полей. Он был уже отмечен на походной карте тэгина Мункэ – уколом кинжала в пергаменте. Судьба его была предрешена. Скоро земля здесь задрожит, и степной гром заглушит последние молитвы.

Жители Бурь славились как бесстрашные воины, выкованные ветром и железом. Каждый мужчина с пелёнок был солдатом, и издревле из этих проклятых врат, гремя латницей, выходили дружины, что сметали в кровавую пыль любое войско Трисмерии.