Холодный век - Аркадий Габышев Страница 41

Он трижды прокричал древний боевой клич, и с каждым разом его голос сливался с воем ветра, становясь частью бури.

Воины подняли мечи, топоры, тяжёлые щиты, и их ответный рёв, единый и оглушительный, прокатился по берегу. Он был так мощен, что тонкий лёд на море с сухим треском побежал паутиной трещин.

У конунга Свена Единовластного воины были опытнее, а драккаров – больше. Но у Харальда был план. Он собирался драться с ним, как с драконом, как гласили легенды в древних сагах. Хитростью и метким ударом.

«Я будто маленький человек против огромного дракона, – промелькнуло у него в голове. – Но скальры в сагах всегда побеждали исполинов. И обо мне напишут в сагах. Сегодня у скальра есть имя, и его имя -Харальд Тихий, а дракона зовут Свен Единовластный. Мои потомки прочтут это, и кровь в их жилах замрёт от гордости».

Воздух был густым и мокрым. Но в этом морозном дыхании, пронизанном иглами, закипела жизнь. Что – то новое, свежее, пробужденное от долгой спячки грубым прикосновением драккаров. Запахло влажной древесиной кораблей, смолой, выступившей на палубах, и едва уловимым, но неотвратимым запахом человеческого пота и горячей крови, что скоро должна была пролиться. Даже ветер, прежде вывший безутешным плачем, теперь гудел в снастях низко и торжествующе. Боги, древние и безжалостные, притихли, наблюдая с ледяных тронов за тем, как их дети готовятся к пляске смерти и славы.

Море мгновенно ожило. Носы ладей с грохотом раскалывали ледяной панцирь. Драккары, сбросив оковы, начали медленное, величавое движение. Паруса, тяжёлые от инея, готовы были расправиться, как крылья дракона, чтобы поймать ветер. Ветер перемен.

Глава двадцать седьмая. Тронхейм.

Тронхейм лежал в узком проливе, где сталкивались два течения, вечно окутанный ледяным дыханием моря и дымом сотен очагов. Это был не просто город, а гигантский рынок, торговый центр и военная твердыня Норланда, куда стекались все соки Трисмерии. Сюда, в обход владений Харальда, плыли неуклюжие, пузатые когги из Вестмарка, гружённые зерном и вином; юркие ладьи вольных городов Истмарша с вёсельным шёлком и специями.

Воздух в Тронхейме был резкий и многослойный. Он впитывал в себя все запахи большого торга: едкую вонь тухлой рыбы и свежевыпотрошенных китов, пряный аромат заморских специй из распахнутых ларей, сладковатый дух прогорклого солода и крепкого мёда. Этот коктейль витал над бесчисленными причалами, сколоченными из потемневшего от времени и воды дерева, где день и ночь стоял гул – скрип канатов, крики грузчиков, гортанная брань на десятке наречий и мычание быков, впряжённых в телеги для разгрузки.

Город казался нагромождением тёмных, приземистых построек с покатыми крышами, с которых свисали сосульки, длинные, как копья. Узкие улочки, больше похожие на щели между домами, тонули в вечной тени и грязи, где лёд смешивался с отбросами, а под ногами хрустели рыбьи кости и ракушки. Повсюду сушились сети, развешанные, как гигантские паутины, а на столбах висели тюленьи шкуры, налитые жиром и тяжестью.

Всё здесь дышало не только богатством, но и грубой, неприкрытой силой. Узкие проходы между лавками охраняли угрюмые норландцы в потёртых кольчугах, с топорами на плечах, чьи взгляды зорко выискивали смуту или возможность для личной наживы. На площадях, где менялы из дома Фиоринов за тяжёлыми дубовыми столами взвешивали серебро, стоял особый, напряжённый гул – тихий, но полный подспудной угрозы.

А над всем этим, на высоком скалистом мысу, врезавшемся в пролив, высилась крепость конунга Свена – Хьялмарборг. Её частокол из заострённых брёвен был похож на щетину спинного хребта гигантского зверя. Из-за стены доносился лязг кузнечных молотов и ржание боевых коней. Крепость была не просто цитаделю, а сжатым кулаком власти, нависающий над суетой и богатством торга, вечным напоминанием, кто здесь истинный хозяин и кому в итоге стекаются все эти сокровища. Если Тронхейм был сердцем Норланда, то Хьялмарборг был главной мышцой.

Свен Единовластный сидел на троне в сумраке своего чертога. Воздух здесь был густым и неподвижным, пропахшим дымом столетних огнищ, кислым хмельным медом и воском, капавшим с факелов, воткнутых в железные держатели вдоль могучих резных столбов. Столбы эти, подобные древесным стволам, подпирали высокий потолок, терявшийся в клубящейся под кровлей дымовой завесе. На их поверхности искусная рука резчика оживила миры: тут, в сплетении древесных корней и ветвей, застыли в вечной битве звери – свирепые волки, могучие медведи и хищные птицы с распахнутыми крыльями.

Сам трон, грубый и массивный, был вытесан из цельного корня чернёного дуба, столетиями впитывавшего пот и амбиции правителей. Его подлокотники венчали резные головы взъерошенных вепрей, а в самом верху спинки, отполированной до блеска спинами предков, звериный оскал смотрел в зал, словно охраняя сидящего. К ногам Свена был брошена медвежья шкура, а у подножия трона на грубом каменном полу лежали дарственные дары – блюда с пожелтевшими от времени клыками моржей, рога тура, оправленные в серебро, и груда потускневших от прикосновений чужеземных монет.

По стенам, затянутым шерстяными полотнищами с вытканными сагами о подвигах его рода, висели щиты – круглые, окованные железом, некоторые со следами старых рубцов. Между ними на кованых гвоздях красовалось оружие: старые, покрытые благородной ржавчиной секиры, копья с проржавевшими наконечниками и длинные, похожие на змей, корабельные вымпелы, выцветшие от соленых ветров. В центре зала, в яме, выложенной камнем, пылал огонь, но его жар, казалось, не мог разогнать холод, что струился от каменных стен и пробирался под тяжелые дубовые двери. Этот холод был не от мороза за стенами, а от ожидания.

И в этом ожидании, в этом сумрачном великолепии, Свен сидел недвижимо. Камень за камнем тревога выкладывала в его душе холодную мостовую. Его грызло молчание Харальда. Неужели он ошибся в нём? Этот тихий, неприметный ярл с запада – какие бури носит он в своей голове после Вестмарка? Где он теперь? И почему до сих пор не предстал перед своим конунгом, не преклонил колено, не положил свой топор к его ногам в знак верности и покорности?

В голове Свена, отбивая такт, как молот по наковальне, стучала ядовитая дума: «Я раздавлю его, как жука. Повешу на столб у причала вверх ногами, с распоротым животом, а его голову отдам