Виктория Угрюмова - Белый Паяц Страница 62

Когда Юберу Де Ламертону предложили занять почетную должность военного коменданта, а по существу, правителя Мараньи – города-крепости в Даленийских степях, недалеко от границы с Айн-Джалутой, радости его не было предела.

Правда, его высокородная мать полагала, что он мог бы добиться гораздо большего. Но чтобы добиться большего, нужно большего и хотеть, а он хотел только, чтобы его оставили в покое и позволили днями напролет ухаживать за милыми его сердцу цветами и деревьями.

Сложенная из серого камня Маранья, где узкие улочки походили на расселины в скалах; где беспощадное солнце раскаляло мощеные улицы так, что на гранитных плитах можно было печь овощи, а жители днем прятались по домам в поисках спасительной прохлады; где у кованых ворот дворца правителя скрючились в агонии два несчастных деревца, напрочь лишенные листвы и умирающие от жажды, сперва потрясла его до глубины души. Но вскоре комт оправился от неожиданности и с необычайным рвением, с каким его славные предки добывали себе в боях сокровища, титулы и награды, принялся украшать город по своему разумению.

Добрые граждане сперва полагали его тихо помешанным и благодарили Пантократора единственно за то, что новый правитель не устраивает показательных еженедельных казней, как его предшественник, да не муштрует несчастных солдат гарнизона, заставляя их до обмороков маршировать по площади в полуденную жару. Однако когда они увидели, как расцвели внезапно деревья на площадях, как зазеленел недавно серый дворец, на балконах и террасах которого выросли кадки и глиняные сосуды с растениями, дающими благодатную тень; когда первые фонтаны с хрустальным звоном рассыпали легкие брызги и от них потянуло прохладой и свежестью, а в маленьких мраморных бассейнах распустились голубые и белые цветы лотоса и между их толстыми стеблями засуетились стайки красных и золотых рыбешек, их мнение о правителе очень переменилось.

Говорят, чтобы народ процветал, владыка должен делать одну вещь – не мешать.

Комту Де Ламертону мешать своим подданным было попросту некогда: огромная оранжерея, растения для которой он выписывал из Охриды, Хоттогайта, Массилии и Альбонии, отнимала все силы и время. А потому Маранья понемногу богатела и расцветала – не только в переносном, но и в буквальном смысле слова, а горожане внезапно открыли для себя новую статью доходов: оказывается, редкий сорт роз или анемонов мог обогатить своего создателя не хуже, чем вооруженный грабеж на большой дороге, служба в королевском войске или торговля. Только сие мирное занятие было намного спокойнее, безопаснее и очищало душу.

То, что иные сочли бы почетной ссылкой, Юбер Де Ламертон принял как милость небес. Тихий, добрый, кроткий и справедливый человек, за двенадцать лет правления в Маранье он приучил жителей к тому, что жизнь может быть спокойной, тихой и радостной.

И потому неизвестно, кто был больше потрясен последующими событиями – он сам или дежурный гармост, ворвавшийся в оранжерею с выражением безмерного недоумения на лице.

– Что случилось, Тагал? – спросил комт, разрыхляя лопаткой землю в кадке с маленькой пальмой.

– Гонцы из Тогутила, мой господин, – ответил запыхавшийся сержант.

Глаза его были широко открыты, как у обиженного ребенка, который доверчиво сунул руку в теплый и приятный огонь и сильно обжегся.

Де Ламертон пожал плечами:

– Странно, обоз был у них недели полторы назад. Может, забыли что-то привезти? Или Тесседер наконец решился посадить деревья возле казарм? Вот это было бы правильно.

Дело в том, что навещавший Тогутил раз в два года правитель видеть не мог пустынную и пыльную территорию гарнизона и настойчиво предлагал прислать Айелло Тесседеру саженцы, чтобы как-то разнообразить сей унылый пейзаж. Но командир гарнизона был охвачен строительным рвением и о цветах думал в самую последнюю очередь.

Гармост отчаянно помотал головой, и нехорошее подозрение закралось в душу Де Ламертона.

– Ладно, – сказал он. – Я сам во всем разберусь. Проси.

И вытер испачканные землей руки вышитым шелковым полотенцем.

Юнеад Зерб и Йерун Молчун ввалились в оранжерею, тяжело топоча сапогами по мраморным плитам, – потные, взмыленные, расхристанные, с чумазыми от дорожной пыли лицами, на которых дико блестели белки глаз. Им не хватало воздуха, и они трудно и часто сглатывали вязкую слюну, чтобы начать говорить, но у них все не получалось…

И комт сразу понял, что случилось.

Война.

Столпившиеся на стенах жители Мараньи с тревогой и печалью смотрели, как их крохотные, отвоеванные у жаркой степи, любовно пестуемые огородики, на которых как раз созрели травы и овощи, погибали под копытами вражеских скакунов. Какая-то почтенная матрона в зеленой накидке не скрывала горьких слез, прижимая к груди единственную спасенную ею дыню и баюкая ее, как малого ребенка, а супруг утешающе хлопал ее по толстой спине и повторял:

– Полно, матушка, уймись. На следующий год мы такого навыращиваем, что сама удивишься. Полно, не плачь.

Город готовился дать бой врагу.

Воины гарнизона уже тащили в башни смолу и олово, и разжигали под огромными бронзовыми котлами заранее заготовленные дрова. Слуги, откомандированные своими хозяевами на помощь солдатам, поднимали наверх камни и бревна, которые потом будут сбрасывать на головы нападающим, и тащили огромные рогатины, которыми отталкивают приставные лестницы. Гармосты хриплыми от жары и внезапного потрясения голосами командовали лучникам выстроиться вдоль бойниц, и молодые солдаты тащили к каждой из них кипу стрел.

Лекари споро устраивали временный лазарет на крытой веранде дворца – тут было прохладно, свежо, и рядом же находились фонтаны с водой. Все это очень скоро пригодится защитникам Мараньи. Заплаканные женщины торопливо несли сюда чистое белое полотно; несколько десятков девушек и подростков сидели прямо на ступенях и щипали корпию. Тут же трактирщики расставляли вино, столь необходимое для промывания ран, а монахи-котарбинцы варили в медных тазах сонные зелья, притупляющие боль.

Годы спокойной жизни не уменьшили мастерства и не отняли навыков, впитанных жителями пограничья, кажется, с молоком матери. Беда, обрушившаяся на них как гром среди ясного неба, не погрузила их в бездну мрачного и бездеятельного отчаяния, не отняла способности и желания исполнять свои обязанности.

И хотя старухи плакали и причитали, провожая на городские стены сыновей и внуков; хотя старики заполнили храм Пантократора, прося вседержителя о милости к молодым; хотя хорарх читал молитвы высоким, срывающимся от волнения голосом, а все же город жил нормальной жизнью.