Павшая луна: комплект из 2 книг - Джим Чайковски Страница 77

Наступило угрюмое молчание.

Никс почувствовала на себе взгляды своих спутников.

Фрелль шагнул было к ней, собираясь о чем-то спросить, однако принц остановил его строгим взглядом.

– Потом, – сказал он.

Алхимик кивнул.

Девушка поняла, что ее спутникам хочется расспросить ее о том, что произошло в ущелье, однако все понимали, как она устала. «Хотя передышка тут вряд ли поможет». Никс сомневалась в том, что сможет дать ответ.

Задрав голову, она посмотрела на теряющиеся в облаках верхушки деревьев.

Джейс перехватил ее взгляд.

– Твоего брата нигде не видно. С тех самых пор как… – Он осекся, не договорив.

– Баашалийя… – прошептала Никс.

Словно откликнувшись на свое имя, крылатый силуэт вынырнул из тумана и спустился к ней. Летучая мышь прилетела молча, без свиста и стонов.

«Должно быть, он обессилел, как и я».

Слабо взмахнув крыльями, ее брат стал падать на землю.

Вскочив на ноги, Никс бросилась к нему, с другой стороны поспешил Канте. Вдвоем они осторожно подхватили Баашалийю на руки, следя за тем, чтобы не сломать его хрупкие крылья, и опустили на землю.

Девушка опустилась на корточки, чувствуя, как сердце застряло в горле. Баашалийя лежал на спине, грудь его почти не вздымалась, шея была свернута на сторону.

Фрелль и Джейс присоединились к своим спутникам.

– Что с ним случилось? – спросил парень.

Канте потрогал голову Баашалийи.

– В отличие от нас бедняга не был защищен вонючей жижей. И тем не менее он не оставил нас. И поплатился за это.

Принц показал на черные иглы, торчащие из шеи брата Никс. Засунув пальцы в окровавленную шерсть, алхимик выдернул зазубренное жало.

Канте поднял взгляд на Никс.

– Мне так жаль…

Часть десятая

На ветрах

Не бойся ошибиться. Но бойся оказаться правым.

Назидание, обнаруженное в «Книге мудростей для воспитания мальчиков»

Глава 32

Снова переодевшись в клашанский наряд биор-га, скрывающий лицо и телосложение, Райф неспешно шел по центральному проходу воздушного корабля. Держа в руке пустую плетеную корзинку, он направлялся к камбузу, чтобы забрать холодные блюда, подающиеся в обед. Как правило, еда состояла из твердого сыра, еще более твердого черствого хлеба и бутылочки вина, чтобы запить все это.

Однако сейчас Райф следовал на камбуз, не столько чтобы насытить желудок, сколько чтобы получить информацию.

Вместе со своими спутниками, чааеном-привязанным Пратиком и бронзовой женщиной Шийей, он уже двое суток находился на борту корабля, который назывался «Летучим пони». И вот сегодня утром на дверь их каюты прикололи сообщение о том, что корабль меняет маршрут. Первоначально «Пони» направлялся прямиком к Торговой Переправе, большому городу, раскинувшемуся посреди обширных степей Аглероларпока. Это дикое место, свободное от власти законов, открыло бы Райфу множество способов и средств исчезнуть, возможно, начав новую жизнь.

Но только сейчас корабль через два колокола должен был причалить в Азантийи.

«Зачем?»

Вот что заставило Райфа покинуть каюту, оставив Пратика вместе с Шийей. Известие о предстоящем изменении маршрута не давало ему покоя, особенно если учесть, что в кратком сообщении не было указания на то, как долго «Пони» задержится в Азантийи. Весь план бегства из Наковальни строился на том, что никаких задержек в пути не будет.

Райф представил себе Исповедника Врита, копающегося в сгоревших обломках упавшего клашанского корабля, и его ярость, когда он обнаружит, что бронзового изваяния там нет. Несомненно, взбешенный Врит разошлет во все стороны почтовых ворон, призывая обратить особое внимание на два других корабля, отчаливших в тот вечер из Наковальни.

Райф не мог рисковать тем, что одна из этих ворон опередила «Пони», известив о том, что на борту корабля может находиться вор вместе с украденным бронзовым сокровищем, не имеющим себе равных. Также его беспокоило то, когда именно корабль изменил курс. Неужели все дело снова в невезении, к чему он уже привык, – или речь тут идет о чем-то пострашнее?

Райф пошел по длинному коридору, ведущему от носа к корме. Но так далеко он идти не собирался. Каюта-гостиная, где находились также кладовая и камбуз, располагалась в средней части судна, где проход расширялся. Толкнув двери, Райф оказался в просторном помещении. В нос ему тотчас же ударил смрад потных тел и заплесневелого сыра – хотя отделить один запах от другого было непросто.

Каюта-гостиная была разделена на две половины. Справа тянулись шкафы и полки кладовой, а перед ними стойка, за которой стоял прислужник в небесно-голубой ливрее и рядом с ним угрюмый писец, заносивший в толстую книгу стоимость всего того, что съедал и выпивал каждый пассажир. Конечно, за один-два серебряных эйри можно было побаловать себя лакомствами: сухофруктами, холодным сгущенным молоком с сахаром, солониной. На камбузе имелась также чугунная печка, топившаяся углями, на которой можно было подогреть хлеб или сыр, но это удовольствие стоило пол-эйри. Райф, опустошив свой кошелек наймом каюты для «торговца-имри», не мог позволить себе тратить деньги на подобные скудные радости.

Даже натянув кожаный шлем с вуалью, часть наряда биор-га, Райф опустил лицо, оказавшись в гостиной. Подойдя к кладовой, он украдкой оглядел помещение.

Левая половина представляла собой зеркальное отражение правой, но только стойка на этой стороне ограждала полки с закрепленными веревками пыльными бутылками и ряды фляг и бочонков на полу. Здесь царила старая карга, выдававшая чарки с крепкими настойками, кружки пива и стаканы фруктовых вин. Она предлагала также всевозможные листья для трубок, курить которые можно было только здесь, где за любым огнем бдительно присматривал широкоплечий охранник. Впрочем, никто не возражал против такого пристального внимания: все прекрасно понимали, какая опасность над головой.

Войдя в гостиную, Райф обвел взглядом собравшихся там пассажиров. Их было человек десять, в основном кривоногих гулд’гульцев, но также несколько долговязых аглероларпокцев с обветренными лицами. У последних в рукавах курток имелись вырезы, открывавшие выжженные клейма их рангов. Лица всех присутствующих обратились к вошедшему. Из сотни с лишним пассажиров, направлявшихся на крайний запад, клашанцев была лишь горстка – по крайней мере, как смог определить Райф.

В обращенных на него взглядах читались все чувства от неприязни до неприкрытой враждебности. Все эти два дня Райф обыкновенно посылал за едой Пратика. Это было необходимо для того, чтобы сохранять маскарад. чааен, выдававший себя за члена касты имри и свободно владеющий клашанским языком, мог вступить в разговор, если бы к нему обратился кто-либо из соотечественников. Райф же знал по-клашански лишь несколько слов. Однако, как вскоре выяснилось, эта предосторожность была излишней. Никто из других клашанцев, находящихся на борту «Пони», и не думал заговаривать с Пратиком.

Причина подобной сегрегации была очевидна. На борту нарастало напряжение. Все стали свидетелями уничтожения клашанского судна у причала Эйр-Ригга. Пассажиры относились друг к другу с подозрительностью. Многие укрепились в убеждении, что у подобного жестокого нападения имелись веские основания. Иначе зачем Халендия дерзнула навлечь на себя гнев могущественного Южного Клаша? И, по мере того как «Пони» летел все дальше над бескрайними просторами моря, страхи нарастали, подпитываемые предположениями об ответном ударе, о неминуемой войне. Этим страхам нужна была мишень, и в конце концов козлами отпущения стали немногочисленные клашанцы на борту, говорившие на чуждом наречии и избегавшие общения с остальными пассажирами.

Пратик даже поведал о том, что один из попутчиков плюнул в него. Вообще-то имри не должен был стерпеть подобное оскорбление, однако Пратик промолчал, не желая привлекать к себе внимание. Несомненно, на такое неприязненное отношение попутчиков обратили внимание и остальные клашанцы. Чтобы не возбуждать новых подозрений, они не выходили из своих кают, стараясь свести до минимума общение с другими пассажирами.

К сожалению, Райф сейчас видел, что внезапная необъяснимая остановка в Азантийи довела напряжение до градуса кипения. Все до одного взгляды, встретившие его появление в гостиной, горели недоверием и подозрительностью. Глаза сверкали яростью, словно именно лично Райф