Мария Семенова - Самоцветные горы Страница 79

Небо оставалось всё таким же мутным, пепельно-голубым, и с северо-восточной стороны в нём уже проступали белёсые мазки горных вершин. Эвриху показалось очень закономерным, что совсем рядом с памятным местом, у не до конца высохшего озерка, расположился на отдых рабский караван. Пасущиеся лошади, среди которых выделялась пегая красавица кобыла. Повозка с добротным кожаным верхом, где сохранялись припасы и, вероятно, ехал кое-кто из рабов, нуждавшийся в сбережении от тягот дороги. Костерки, небольшая палатка для господина…

И кучка пропылённых людей, расположившихся позади повозки, вдоль уложенной наземь длинной и толстой цепи.

При виде подъехавших поднялись на ноги не только надсмотрщики, но и – неожиданно – кое-кто из невольников.

– Наставник, Наставник, я здесь!.. – сорвался отчаянный молодой голос.

В сторону кричавшего, держа наготове палку и негромко ругаясь, сразу пошёл старший надсмотрщик – могучий седоволосый мужик, выглядевший неутомимым в движениях. Не дошёл: крупный серый конь, слегка высланный седоком, оттёр его в сторону.

– Не стоит бить этого человека, почтенный, – глядя сверху вниз на постаревшего, но как прежде крепкого Харгелла, сказал Волкодав. – Я привёз грамоту о его свободе. И выкуп, который достойно вознаградит твоего хозяина за хлопоты с невольником, по ошибке осуждённым на рабство. Можем ли мы видеть достойного Ксоо Таркима?

В стране веннов наступила осень, а с нею – свадьбы и ярмарки. И случилось так, что на весёлом и шумном торгу женщине из рода Пятнистых Оленей, с самой весны сильно горевавшей об ослушнице дочери, приглянулась связочка копчёных кур, выложенных на лоток почтенной полнотелой Зайчихой.

Да не сами курочки привлекли взгляд. Померещилось нечто знакомое в узлах плетения сеточек, куда румяные тушки были заключены…

– Скажи, сестрица милая… – начала было Оленуха, однако совсем рядом послышался горестный плач, и обе женщины обернулись. Поблизости от них стоял племянник доброй Зайчихи, ученик кузнеца. Смущённый парень держал в руках кованый светец в виде еловой веточки с шишками и не хотел отпускать, но приходилось: заливаясь слезами, вещицу тянула к себе, прижимала к груди женщина из рода Щегла.

И надо ли упоминать, что чуть позже одна из трёх выставила кувшин горького пива, другая принесла пирожков, третья разломила, угощая, тех самых кур, – и новые сестры, породнённые своевольными чадами, до позднего утра сидели все вместе, и наговориться не могли о своих детях.

Шла девчонка по лесу морозной зимой.Из гостей возвращалась на лыжах домой.И всего-то идти оставалось версту –Да попался навстречу косматый шатун.Отощалый, забывший о вкусе добыч…Неожиданно встретивший лёгкую дичь…Тут беги не беги – пропадёшь всё равно:Разорвёт и сожрёт под корявой сосной.Обомлела девчонка, закрыла глаза…Оттого и не сразу приметила пса.И откуда он там появился, тот пёс?Может, вовсе с небес? Или из-за берёз?Он мохнатой стрелой перепрыгнул сугроб!Людоеда-медведя отбросил и сгрёб!..Под покровом лесным, у девчонкиных ногПо кровавой поляне катался клубок.Две железные пасти роняли слюну:Посильнее схватить!.. Побольнее рвануть!..Эхо грозного рыка дробилось вдали.Когти шкуру пороли и воздух секли,Оставляя следы на древесной коре…Только смерть прервала поединок зверей.Потревоженный иней с ветвей облетал.Морщил морду медвежью застывший оскал.Невозможной победе всю душу отдав,Чуть живой распластался в снегу волкодав..И тогда-то, заслышав о помощи крик,Появился из леса охотник-старик.Оглядевшись, качнул он седой головой:“Век живу, а подобное вижу впервой!Ну и пёс!.. Это ж надо – свалил шатуна!Да подобных собак на сто тысяч одна!Но сумеет ли жить – вот чего не пойму…Ты ли, внученька, будешь хозяйка ему?”Вот вам первый исход. “Нет, – сказала она. –Не видала его я до этого дня…”И охотник со вздохом промолвил: “Ну что ж…”И из ножен достал остро вспыхнувший нож…А второй не чета был такому исход.“Мой! – она закричала, бросаясь вперёд. –Коль сумел заступиться – отныне он мой!Помоги отнести его, старче, домой!”А теперь отвечай, правоверный народ:Сообразнее с жизнью который исход?

7. Оборотень, оборотень, серая шёрстка…

Его звали Гвалиором, и когда-то он думал, что его служба здесь должна была вот-вот завершиться. Он копил на свадьбу, без конца подсчитывал свои сбережения и прикидывал, сколько ему ещё остаётся. Сперва годы, потом месяцы, потом чуть ли не вовсе седмицы… И вдруг настал день, когда приехал дядя Харгелл и он получил известие, что в родном Нардаре милостью кониса вышел новый закон о женитьбах. И его девушка, ради которой он пошёл на проклятую, но очень денежную работу в Самоцветные горы, тут же выскочила за другого.

Так случилось, что вскоре разразились ещё иные события, отсрочившие для него окончание службы… И, пока они длились, он понял: идти отсюда ему некуда. Он успел подзабыть, что за мир лежал там, вовне, за отвесными на вид, чёрными против солнца громадами, в которые зримо упиралась дорога, тянувшаяся от Западных-Верхних ворот… И, пожалуй, он отчасти побаивался этого мира. Здесь, в рудниках, по крайней мере всё было привычно. Рабы, надсмотрщики, чёткий круг каждодневных обязанностей… А что ждало его там? За пределами?.. И кто ждал его там, кому он был нужен?

Здесь у него имелось положение и весьма неплохой заработок, здесь его знали и даже кое-кто уважал. Отправляться в дальние дали и заново всё начинать?.. А не поздновато ли – к сорока с лишним годам?..

Гвалиор шагал нескончаемыми лестницами вниз и хмуро думал о том, что здесь, в Самоцветных горах, со многими происходило подобное. Человек вербовался сюда, искренне полагая, что останется на годик-другой, поднакопит деньжат, и тогда-то… А потом как-то незаметно проходили сперва десять лет, затем двадцать, а там и целая жизнь. Да. Самоцветные горы крепко держали не только тех, кто был прикован в забоях.

Гвалиор вытащил из поясного кармашка плоскую стеклянную флягу, свинтил крышечку и отпил глоток. Благословенное пламя сладкой халисунской лозы отправилось в путь по его жилам, делая неразрешимые заботы легко одолимыми и почти смехотворными. Гвалиор знал, что облегчение это лишь временное, но всё равно прибегал к нему каждый день, снова и снова. Он и теперь с большим удовольствием опустошил бы всю фляжку, но было нельзя. Запасы подходили к концу. Этак разгонишься – и потом вовсе никакой радости до самого приезда купцов. Гвалиор сделал ещё глоток и вновь завинтил фляжку. Однажды на такой же лестнице его рука дрогнула, крышечка запрыгала по ступенькам и исчезла в отвесном колодце воздуховода. В тот же вечер он отправился к сребро-кузнецам, захватив с собой два серебряных лаура, и ему сделали новую крышечку. На хитром вертящемся колечке с цепочкой, чтобы крепить её к кожаному чехлу, оберегавшему стекло. Иначе давно точно так же бы потерялась.