Иэн Бэнкс - Материя Страница 42

Орамен не знал, что ответить. Харн встретилась с ним взглядом.

— Прошу вас, скажите, что я не обидела вас, Орамен. Вы были великодушны, успокоив меня, и я бы огорчилась, если бы мои слова побудили вас пожалеть о сказанном. Но ваше благородство требует сообщить в ответ последние дошедшие до меня сплетни, а я ничего не могу прибавить к уже сказанному. Прошу вас отнестись к моим словам со всей серьезностью. Боюсь, излишняя доверчивость может нам обоим дорого обойтись.

Орамена сильно смутил такой поворот разговора. Он был исполнен решимости вновь коснуться этой темы со всей возможной деликатностью — но позже. Пока что он мрачно, хотя и со скупой улыбкой кивнул и сказал:

— Тогда будьте вдвойне уверены, мадам. Вы ничуть не упали в моих глазах после ваших слов. Я благодарю вас за заботу и беспокойство. И несомненно, подумаю надо всем этим.

Лицо женщины, освещенное сбоку свечой, внезапно показалось ему усталым. Харн опять встретилась с ним взглядом, робко улыбнулась и кивнула. Орамен открыл ей дверь. Выкрашенный в красное инт, тот самый, что спал на коленях женщины, прыгнул ей навстречу и заскулил, обвившись вокруг ее ног.

— Ах, Олби! — воскликнула дама, наклонилась, подняла животное и прижалась носом к его носу. — Тебя ни на минуту нельзя оставить!

Они вернулись в салон.

Они пересекли ночь и одновременно область голи. Это было очень неблагоприятное сочетание для людей суеверных, но даже самые трезвые и рациональные пребывали в напряжении. Переход был долгим, но они не оставили здесь ни одного склада, не построили ни одного укрепления. Оставлять людей там значило обречь их на невыносимые муки. Животные громко жаловались, боясь темноты и еще, видимо, необычно ровной поверхности под ногами. Паровики и транспорты были как нельзя лучше приспособлены для такого грунта (точнее, отсутствия грунта), а потому быстро продвигались вперед. Хорошая дисциплина, строгий предпоходный инструктаж и, возможно, доля страха обеспечивали сносный порядок. Лучи прожекторов были направлены вверх, давая ориентиры для воздушного сопровождения и возвращающихся разведчиков. Армии предстояло пережить три таких дня.

Тьма вызывалась громадными лопастями, которые либо свешивались со свода (блокируя почти весь свет гелиостатика Оаусиллак в направлении дальполюса), либо возвышались — словно лезвие бесконечного ножа — над землей в десяти или около того километрах справа от проходящей армии. На высоте в шесть-семь километров образовывались затемняющие плоскости, которые загибались и искривлялись, как непостижимо громадные когти.

Люди чувствовали себя букашками в тени таких искусственных громад. В таких местах даже начисто лишенные воображения существа начинали задавать себе вопросы, а то и проникались откровенным страхом. Какие титаны сотворили этот ландшафт? Что за космическая гордыня побудила кого-то разместить здесь эти огромные лопасти, похожие на серповидные винты от кораблей размером с планету? Каких невообразимых усилий и неземных материалов могло потребовать такое титаническое предприятие?

Поднялся сильный ветер, ударив идущим прямо в лицо. Крылатым животным пришлось приземлиться в поисках убежища. Ветер сдул последние песчинки и гравий с голи, и сразу стало понятно, как этот засушливый район лишился не только всякой почвы, но и вообще земли. Тил Лоэсп подумал, что они двигаются по костям своего грандиозного мира, по первооснове, по фундаменту всего того, что давало им жизнь.

Когда ветер немного ослаб и изменил направление, он приказал водителю своего полугусеничного командного транспорта остановиться и вышел наружу. Двигатель машины ворчал рядом с ним, прожектора выхватывали из темноты два кремовых конуса голи. Мимо него с грохотом двигалась армия, урчали двигатели, невидимые пары поднимались в чернильную темноту. Тил Лоэсп снял перчатку, опустился на колено и приложил ладонь к голи, к самой основе сурсаменской жизни.

«Я прикоснулся к древнему прошлому, — подумал он, — и к будущему. Наши потомки когда-нибудь поведут строительство в таком же могучем богоустрашающем масштабе. Если я и не смогу присутствовать там (а иноземцы обладали даром вечной жизни, и тил Лоэсп мог оказаться там, если бы все пошло так, как он осмеливался мечтать), то уж имя мое там наверняка будет».

Неподалеку в лязгающей тьме сломался трактор с провиантом, и теперь его ремонтировали.

Тил Лоэсп надел перчатку и вернулся в транспорт.

— Откровенно говоря, ваше высочество, это орудие убийства, — сказал дворцовый оружейник Иллис — невысокий, плотный, с темными натруженными руками.

Орамен крутил в руках маленький, но, похоже, мощный пистолет. Несколько дней он взволнованно размышлял над предупреждением Харн и наконец решил выбросить его из головы, но однажды ночью пробудился от сна, в котором был привязан к стулу, а кто-то безликий вонзал в его руки ножи. Принц хотел было выкинуть из головы и этот сон, но потом пришел к выводу, что подспудное беспокойство не отпускает его и можно хотя бы попробовать избавиться от ночных кошмаров. А если этому поспособствует оружие более могучее, чем его верный длинный нож, — так тому и быть.

Ладонь ощущала тяжесть пистолета. Приводился он в действие сильной пружиной, так что стрелять можно было одной рукой, а заряжался десятью цельными патронами. Патроны ступенчато располагались внутри рукоятки и посылались в патронник другой пружиной, приводимой в действие рычагом, который складывался после выстрела.

Верхушки патронов были надсечены.

— Человека остановит без проблем, — сказал Иллис. — Да что там человека: хефтера, если уж на то пошло. — Оружейник улыбнулся, что было не самым приятным зрелищем, потому что зубов у него оставалось немного. — Постарайтесь, чтобы не было всяких случайностей, ваше высочество, — рассудительно сказал он, а потом настоял на том, чтобы принц потренировался в тире при арсенале.

«Эта пушка лягается, как хефтер, а лает еще громче», — подумал Орамен. Но стрелял пистолет точно и был надежен.

Орамен нашел место для слегка маслянистой кобуры из кожи инта — там, где мундир раздувался на спине. Он обещал держать оружие на предохранителе.

12. КУМУЛОФОРМЫ

Прошло некоторое время, прежде чем Фербин смог понять, что он таки не мертв. Очнулся он с сознанием того, что висит в небесном ничто под громадной сверкающей массой замерзших пузырей. Гигантские подернутые золотом облака тянулись во все стороны, преимущественно вверх. Далеко внизу виднелся пугающий своей синевой океан, полное отсутствие суши: не меняющийся, подернутый рябью волн, и, несмотря на всю свою океанскую синеву, какой-то замерзший.

Иногда, в процессе парения над этим призраком, Фербину казалось, что океан все же меняется, и ему даже почудились крохотные блестки на поверхности воды. Но потом эти блестки исчезли с той же микроскопической неторопливостью, с какой возникли, и все стало, как прежде, безмятежным, спокойным, неизменным, божественным...

Было ощущение, словно он недавно побывал в океане, впрочем не холодном, а теплом, и мог дышать, хотя и погрузился под воду. Смерть напоминала рождение, неподвижное пребывание в чреве.

А теперь он находился здесь, среди странного ландшафта — бесконечные облака и бескрайний океан. Единственное, что его успокаивало, — это медленно проплывавшие мимо башни, которые утешительно свидетельствовали, что он попал в соответствующий загробный мир. И даже башни, казалось, отстоят слишком далеко друг от друга.

Он увидел лицо. Это было человеческое лицо, и он чувствовал, что должен его знать.

Когда он пробудился в следующий раз, лицо исчезло. Он подозревал, что лицо приснилось ему, и задумался: а видят ли мертвецы сны? Потом он вроде бы уснул. Теперь, вспоминая, он находил и это удивительным.

Он пробудился, чувствуя странную немоту в спине и правом плече. Ни боли, ни дискомфорта не ощущалось, но казалось, будто в нем проделали громадную дыру размером в четверть туловища, и он не может ни дотянуться до нее, ни почувствовать ее, ни сделать с ней что-нибудь. В ушах стоял грохот, похожий на рев далекого водопада.

Он плыл над безукоризненной, идеальной синевой. Медленно наступил закат, подпаливший громадные облака — те загорелись красноватым, фиолетовым и сиреневым. Он видел проплывающую мимо башню, ее желтоватый ствол, исчезающий в лазури океана и окаймленный белизной в том месте, где поверхности встречались.

Потом наступила темнота. Океан и облака вверху освещались лишь далекими молниями, которые своими беззвучными вспышками снова усыпили его.

Наверное, подумал он, это небеса. Что-то вроде вознаграждения.