Последний мужчина - Уоллес Уэст

Уоллес Уэст. Последний мужчина

© Wallace West. The Last Man, "Amazing Stories", February 1929

М‑1 сидел в своей стеклянной демонстрационной клетке и ненавидел всё вокруг. Он ненавидел этот бесконечный, знойный день. Ненавидел запыленный музей, в котором провел всю свою жизнь. Ненавидел поникшие деревья парка, раскинувшегося во все стороны – их кроны, увядшие и безжизненные к середине лета, то скрывали, то вновь обнажали гигантские сооружения мегаполиса, задыхавшегося вместе с ними.

Но больше всего он ненавидел самого себя. Почему он не родился женщиной? Он с завистью смотрел на толпу узкобедрых, плоскогрудых работниц, толпившихся вокруг клетки и пялившихся на него с тупым любопытством, застывшим на бездушных лицах. У женщин хотя бы была цель в жизни, размышлял он. Они могли работать – до предела напрягать мускулы и разум, вечно выполняя задания, которые высасывали из них все силы, так что к ночи они проваливались в забытье, прерываемое лишь новым ударом рабочего гонга.

А он – последний мужчина – не имел и этого. Всё, что от него требовалось, – по выходным показываться в своей клетке, удовлетворяя любопытство работниц: каким был мужчина в те тёмные века, когда человеческий род ещё был двуполым. В остальное время он был предоставлен самому себе.

Никто не тревожил его, пока он не пытался покинуть музей без сопровождения. Смотрители приносили лучшую еду, какую только можно было достать, следили за тем, чтобы все его нужды исполнялись, и позволяли ему долгими месяцами пропадать в архивах музейной библиотеки, где вековая пыль лежала слоем в несколько дюймов на не подверженных тлению томах из металлической фольги.

Даже любопытство – та единственная черта, что вытащила человечество из трясины доисторических времён, заставила слезть с деревьев, пересечь моря и, наконец, достичь величия, едва не позволившего коснуться звезд, – и оно умирало. Лишь возможность увидеть последнего мужчину заставляла этих покорных трудяг плестись через небольшой парк в дни отдыха. В остальное же время они старательно избегали этого места, проводя часы во сне или глядя перед собой бессмысленным взором, точно усталый скот. Думать о чём‑то новом было бессмысленно.

Музей оставался загадкой даже для М-1. Выстроенный эпохи назад, еще до того, как раса начала свой долгий путь распада и превращения в автоматы, он возвышался этаж за этажом над землей и уходил на столько же уровней вглубь. Огромные его пространства М-1 так никогда и не исследовал. В других крыльях свет давно погас, и ему приходилось пробираться почти наощупь среди шатких скелетов доисторических чудовищ, меж руин исполинских книжных стеллажей, рыская повсюду в попытках отыскать смысл всего сущего.

Раздувшееся солнце с бесконечной медлительностью опускалось за гигантское сверкающее сооружение, занимавшее целую сторону парка. Толпа любопытствующих так же медленно расходилась. День отдыха подошёл к концу. Завтра человеческий улей снова загудит в непрекращающейся, захватывающей дух суете, стремясь произвести достаточно пищи, чтобы прокормить мириады существ, населяющих Ну Йок.

«Почему, – размышлял он, – не сокращают население? Если размножение сведено к простому химическому процессу, это должно быть несложно». Затем он понял: если численность населения сократится, фабрики остановятся, колёса перестанут вращаться. Он кивнул самому себе, собирая те немногие книги, которыми убивал время в течение дня. Это противоречило бы законам улья. Никто не должен бездельничать, никто не должен прекращать свой изнурительный труд – никто, кроме него самого. Он размышлял об этих странных вещах, медленно возвращаясь в маленькую комнату, где ел и спал.

Возможно, стоит описать этот музейный курьёз, пока он бредёт по длинному, обветшалому коридору в полумраке, местами прорезанном тусклыми пятнами света. Он высок, хорошо сложен, почти неотличим от человека двадцать пятого или тридцатого века – разве что его череп развит несколько сильнее. Он выглядит зрелым юношей, хотя ему, возможно, шестьдесят или семьдесят лет. Он строен и подтянут, как человек, следящий за своим телом, но в его фигуре есть лёгкая сутулость – признак того, что значительную часть жизни он провёл, склонившись над книгами. Его тело стройное и по-мужски крепкое: узкие бёдра, широкие плечи – и в нём нет той бесполой сглаженности, что так бросалась в глаза у его дневных посетительниц.

По сути, он был пережитком прошлого, необъяснимым атавизмом, который врачи решили на время сохранить – как предостережение и как диковинку.

Он безвольно развалился в своей комнате, где тощая женщина с кислым лицом – если, конечно, можно было назвать женщиной существо, столь же бесполое, как рабочая пчела, – помешивала какую‑то массу в булькающем котле.

– Что? – проворчал он. – Опять «Углевод 5482»? Почему в продовольственных лабораториях не меняют формулу хоть изредка? Когда я был молод, они это делали.

– Затраты труда; всё упирается в затраты труда, – отрезала она. – К тому же источников сырья становится всё меньше. И вообще, не таким, как ты, жаловаться.

– Но почему бы не найти новые источники сырья? – недоумевающе спросил он.

Она выпрямилась, перестала помешивать варево и окинула его взглядом, полным отвращения и неприкрытой ненависти.

– Хорошо, что ты последний мужчина, – взорвалась она. – Какие безумные идеи! Новые источники! Тебе прекрасно известно, что последний источник снабжения был открыт двести тысяч лет назад! Стыд! Предлагать такое кощунство! Атавист!

Выпалив эти слова, заставившие его поморщиться, она оставила его наедине с едой.

Он набросился на химически изготовленную массу с чем-то вроде жадности. Он знал, что в ней содержатся все витамины, белки и прочие необходимые вещества, соединённые в точной пропорции, достаточной для поддержания жизни при наименьших возможных затратах.

Он покончил с едой в кратчайший срок. Затем, расслабленный и сытый, он погрузился в раздумья, вращавшиеся, как и всегда, вокруг его ненужности в этом женском мире. Из забытых книг он довольно хорошо понимал условия, приведшие к возникновению однополого мира, в котором он жил. Грандиозный высвобождение женской энергии в период с двадцатого по тридцатое столетия – вызванное увеличением продолжительности жизни и тем фактом, что мир оказался перенаселен до такой степени, что от женщин больше не требовалось тратить большую часть времени на деторождение, – привело к тому, что женщины захватывали всё больше областей, прежде считавшихся чисто мужскими занятиями и составлявших естественную сферу деятельности мужского пола.

Постепенно – и без всякого организованного сопротивления со стороны «сильного» пола – женщины, обладая нерастраченной, избыточной энергией, взяли на себя всю работу