Наблюдатели - Ада Ленц Страница 4

Вернувшись, устало прислонилась к косяку, смахнула с лица непослушную седую прядь и произнесла:

— Это всё мне просто снится, да? Или, может, я просто умираю?

Я заверил её, что всё хорошо. Вера рассмеялась:

— Разве это хорошо?

Я не знал, что ей ответить.

В тот день, спускаясь с крыльца, я услышал за домом торопливый разговор. Говорили на незнакомом мне языке. Согласные в нём шипели совсем как в речи поляков из фильмов про войну, которые так любил смотреть мой отец. Сколько я ни прислушивался, понять ничего не мог. Тем удивительней было, когда ясно и чётко прозвучало одно-единственное слово, «велосипед». Я побежал на звуки голосов, добежал до старой беседки неподалёку, обежал её, также обежал сам дом, но никого не обнаружил. Вернувшись назад, я обнаружил, что голоса стихли, а мой велосипед бесследно исчез.

Дома мне досталось дважды: за пустой холодильник и за пропажу велосипеда. Впрочем, родители быстро успокоились. Велосипед был моим и то, что я его прошляпил уже послужило достаточным наказанием. А вот холодильник долго не давал маме покоя. Сначала она долго не могла поверить в отсутствие злого умысла с моей стороны и в то, что я сам умудрился сожрать все запасы. Я молчал, как партизан на допросе, а отец предположил, что я просто расту.

— В его возрасте я тоже ел всё, что не приколочено, — пояснил он.

Мама сомневалась и чуть было не потащила меня в поликлинику сдавать анализы на паразитов, но отец сказал, чтобы она не маялась дурью. Он в своё время тоже был тощий как палка.

С того самого дня я решил брать из дома лишь половину продуктов, а к домику добираться на своих двоих. Второе оказалось сложнее первого. В первый раз остановившись у ивы, я долго собирался с духом. Всё-таки бежать вниз с горы не то же самое, что катится на колёсах. Наконец я глубоко вдохнул, зажмурился и понёсся, что было сил, стараясь не думать ни о чём кроме Веры.

В моей груди снова что-то лопнуло, нога моя подвернулась и я рухнул на землю. В голове гудел колокол, а из носа тонкой струйкой текла кровь. Кое-как вытерев кровь футболкой, я подождал, пока колокол стихнет, и направился к домику.

И снова она улыбалась. Делила продукты на кучки, уносилась с ними за дверь и повторяла свои слова о том, что всё вокруг всего лишь сон.

Я бывал у Веры каждый день. Несколько раз пытался снова вывести её наружу в моё время, но невидимая граница всё так же разлучала нас: я оказывался на жарком крыльце, Вера — в холодной парадной. Вскоре я оставил эти бесплодные попытки.

Во время наших встреч говорила в основном Вера. Я слушал. Однажды она сказала, что очень хочет читать, но не может.

— Так нелепо, — произнесла она. — Если я лежу на кровати, то руки не могут удержать книгу, даже самую тонкую. А если положить книгу на стол, то уже голова не держится, падает. Ещё и в глазах двоится.

Тогда я предложил читать ей вслух. Мы выбрали самую толстую книгу, что была в квартире — «Войну и мир» Толстого. Мы будем читать её долго-долго, а там и война кончится. Мы не успели дочитать даже первый том. В последние дни я кормил Веру с ложечки детским питанием, купленным на карманные деньги, и умолял её не делится продуктами с другими.

— Почему? — спрашивала она. — Разве я чем-то лучше их?

Однажды, когда Вера ещё могла передвигаться, она решила сделать мне подарок.

— Что же это будет? — размышляла она, подходя к окну.

Вера взяла с подоконника куклу.

— Это Ульянкина кукла, — произнесла она, прижимая игрушку к груди. — Ульянке было всего четыре. Я хотела положить куклу с ней, чтобы ей там было не страшно одной... но почему-то не положила. Я могла бы подарить её тебе. Теперь уже всё равно, но ты мальчик...

В этот момент я заревел, громко и в голос, захлёбываясь соплями как какой-нибудь детсадовец. Мне было очень стыдно, но остановиться я уже не мог.

— Ничего, ничего, всё пройдёт, — Вера подошла сзади, погладила меня по голове, отчего плакать захотелось ещё больше.

Когда я наревелся вдоволь, Вера достала из шкафа книгу, «Тимур и его команда». Раскрыла её и дрожащей рукой принялась медленно выводить округлые буквы «Моему верному рыцарю Александру...»

— Тебе должно понравиться, — сказала Вера. — Это очень хорошая книга.

Я не мог ответить, что книга действительно хорошая и что читал я её уже несколько раз.

Единственное, чего я боялся в то время, это то, что придя к Вере, застану её мёртвой. Но этого так и не случилось. Просто однажды барьер у ивы исчез. Я добежал до домика без всяких трудностей, взлетел на крыльцо, распахнул дверь и обнаружил большую, но сильно запылённую комнату. В окна били лучи солнца. В углу стояла кровать с металлической сеткой, потемневшее зеркало на стене, грубо сколоченный стол в углу. Справа дверь в небольшую кухоньку. Всё закончилось.

В кухне я обнаружил мужчину в сером, блестящем на солнце костюме. Отодвинув занавеску, он высматривал что-то в окне. Услышав мои шаги, мужчина обернулся.

— О привет! — воскликнул он, широко улыбаясь. — Олег.

И протянул мне белую узкую ладонь.

— Саша, — сурово сказал я, проигнорировав его руку. — Где Вера?

Улыбка сползла с лица Олега.

— Умерла, — вздохнул он.

— Давно?

— Да уж больше восьмидесяти лет прошло.

— Но ведь ещё вчера... — я хотел сказать «она была ещё жива», но слова застряли у меня в горле. Я осознал, что вчера для меня вовсе не было вчера для Веры.

— Хочешь, я расскажу тебе историю? — Олег присел на подоконник.

— Валяйте!

— Значит, так, — начала он. — Было всё как в сказке: «У старинушки три сына: старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». У нашего отца было как раз три сына. Я, кстати, младший. Ничего смешного, правда.

Я и не думал смеяться, даже мускул на лице не дрогнул.

— Так вот, — продолжал Олег. — Отец был физиком, величиной, лауреатом всевозможных и невозможных премий. Нобелевки у него только не было, но там свои причины, политика, то да сё. И конечно же отец хотел, чтобы его сыновья стали физиками. Мечта у него была основать династию. А физика это тебе не фунт изюма, тут думать надо, много и понимать. Старший брат был умным. Он и пошёл в физики. Средний тоже