Дмитрий Самохин - У смерти твои глаза Страница 49

Пока я размышлял об исторических парадоксах и копался в собственных чувствах, неизвестно откуда за рабочим столом объявился Пятиримов. Вживую он выглядел совсем не так. как с экрана телевизора. Высокий, худощавый, лицо лошадиное, с большим чувственным ртом и аристократическими бакенбардами.

– Что вы хотели, Иван Николаевич?

– Я подготовил отчет о перспективах развития капитального строительства, – отчеканил я. Пятиримов уныло зевнул:

– Давайте посмотрю.

Я протянул ему папку.

Пятиримов положил ее перед собой, раскрыл и углубился в изучение документов. Не знаю уж, что он там понимал. Я пролистал подготовленный материал и не понял в нем ничего. Вот такой уж я тупица.

К сожалению, специального образования не хватает, хотя и губернатор вроде не строитель по профессии. Пятиримов листал материалы минут пять. Что-то просто просматривал, что-то читал внимательнее. Хмурился, где-то хмыкал недоуменно, где-то даже недоверчиво улыбнулся. Наконец отодвинул папку, посмотрел с сомнением на меня и спросил:

– Как вы оцениваете коммерческое финансирование восьмиэтажек на Черном острове?

Я шумно проглотил скопившуюся слюну, которую успел распустить на завязывание дружеских отношений с губернатором. Я почувствовал страшное волнение и вспотел.

– Думаю, положительно, – выдавил я.

– Что, положительно? – спросил губернатор.

– Вольются, – поправил я.

– Кто?

– Вливания коммерческие, – чувствуя себя полным идиотом, промолвил я.

– Иван Николаевич, вам, наверное, плохо. Болеете, наверное? – заботливо поинтересовался Пятиримов. – Вы бы взяли отпуск недельки на три. Впереди юбилей, думаю, как-нибудь обойдемся без капитального строительства в ближайшее время.

– Да нет, Владислав Никодимович, здоров. – Я напустил самое загадочное и страдающее выражение на лицо, помялся минуту-другую для проформы и поделился: – Друг у меня умер. Погиб при странных обстоятельствах.

– Сочувствую, – равнодушно бросил Пятиримов.

– Его убили. А официально следствие постановило самоубийство. Он утонул. Вот они и решили, что самоубийство, только сначала его удавили. А следствие сказало, что это след неудачной попытки расправиться с собой.

Я знал, что это опасно, но все равно закинул удочку. По тому, как отреагирует губернатор, можно определить, насколько все серьезно и далеко зашло.

– Загадочно. Следствие говорит, значит, что самоубийство, а смерть наступила в результате удушения. Тело же нашли в воде. Я правильно вас понял? – переспросил Пятиримов.

– Точно так. Истинно так. – Совершенно случайно я скопировал интонации Иеронима Балаганова.

– А как, простите, зовут… звали вашего друга? – спросил Пятиримов.

– Роман Романов.

– Один из директоров «Седуктиве Бед»?

– Точно.

– Я слышал об этом, но не придал значения. Мало ли почему человек решил покончить с собой. Да и котировки вроде у компании поползли резко вниз, – с сомнением произнес Пятиримов.

Я вбросил последний резервный козырь, внимательно следя за реакцией.

– Вы, кажется, дружны были раньше?

– Дела давно минувших дней. Преданье старины глубокой, – печально изрек губернатор.

И тут меня осенило. Я вдруг понял, что Владислав Никодимович никакого отношения не имеет к заговору. Он абсолютно постороннее лицо. За его спиной пауки сплели паутину, а он ни разу не обернулся, чтобы ее увидеть, хотя, возможно, и слышал шум, да уж очень ловко отвели ему глаза. Но, если губернатор лицо постороннее, кто возглавляет заговор? Кто главный паук, нарисовавший всю схему и удачно спрятавшийся за спиной видной фигуры? Я почувствовал, что оказался в тупике. Был расчет. Удачный план, но он накрылся медным тазом. И я не видел выхода. От волнения я покрылся мурашками, плюс к этому у меня поднялась температура и мысли путались. Стоило посидеть за кружечкой пива, уравновесить настроение и проанализировать ситуацию.

– Иван Николаевич, вы что-то еще хотели? – поинтересовался Пятиримов.

Я вздрогнул от неожиданности. Мысль оказалась настолько неожиданной, что вытеснила из головы ощущение места. Я даже забыл, где нахожусь, поэтому вздрогнул и непонимающе уставился на Пятиримова, который с удивлением взирал на меня.

– А? Что? – растерялся я.

– У вас еще что-нибудь есть, господин Сапожников? – раздраженно спросил Пятиримов.

– Нет. Благодарю за внимание, – строго сказал я, поднимаясь.

Пятиримов уткнулся в документы, потеряв ко мне всякий интерес. Зазвонили телефоны на столе, словно они все это время ожидали окончания важного разговора. Пятиримов стал отвечать на звонки, а я уже практически вышел из кабинета, когда меня остановил голос губернатора:

– Вы не беспокойтесь, Иван Николаевич, я обязательно разберусь в истории Романова. Следствие будет возобновлено. Я беру этот вопрос под свой контроль.

– Благодарю, Владислав Никодимович.

Я вышел из кабинета, испытывая легкое смятение. Не обратил внимания на Инессу, усиленно строившую мне глазки, и медленно, вразвалочку, как медведь, пошел к лифту.

«Это что же получается, – думал я. – Вновь в начале пути. Вроде загадка оказалась практически разрешенной, а тут полный нокаут. Вновь отброшен в самое начало пути. С чего начал, к тому и вернулся. Так кто же стоит во главе заговора? Вот в чем вопрос!»

Я и сам не заметил, что вместо своего этажа нажал кнопку первого. Я не собирался возвращаться в свой кабинет. Я подумывал о баре. Выпить. Вот что мне требовалось сейчас. Тогда и ниточка, может, отыщется.

Глава 29

Бар «Вишневый самурай» располагался всего в двух кварталах от места моей нынешней работы. О его существовании я и не догадывался. Выскочил из здания, поймал первое попавшееся такси, которые прямо-таки гнездились на площади перед администрацией, и дал указание вести. На вопрос: «В каком направлении?» ответил: «Прямо». Таксист попался умный, больше ни о чем не спрашивал. Четко исполнил мою волю и за всю дорогу слова не уронил. То ли прикидывался глухонемым, то ли в ситуацию без масла вошел и сообразил, что хранить молчание выгоднее, чем языком попусту глупости обтирать. Два квартала пролетели в пустом созерцании пейзажа за окном. Урбанизм, честно признаться, у меня в крови. На дикой природе неделю – максимум – продержаться смогу, а затем тянет назад в тесноту городских улиц, в оковы нависающей громады стен. Что делать, все мы дети города, впитали его с молоком матери, и избавиться от любви к мегаполисам, увы, суждено единицам. Я в их число не входил никогда.