Евгений Филенко - Пламенная кода Страница 58

– Я знаю. Полагаете, я не читал ваши нравоучительные новеллы?

– Полагаю, не читали.

– Правильно. Вы прозорливы, как того и требует занимаемый вами пост.

– Можете не обращать внимания на мои посты, звания и прочие регалии. Мы здесь не за тем.

– За чем же?

– Я хочу понять вашу мотивацию. И от этого понимания зависит, достаточно ли вы мне интересны, либо я неосознанно преувеличиваю вашу роль в известных событиях, и как следствие, свой интерес к вашей персоне.

– Желаете честно?

– А вы способны быть честным?

Он смеется – немного деланно, хотя и не выглядит уже таким напряженным, как поначалу. Он даже откладывает головоломку в сторону; бросив в мою сторону короткий вопросительный взгляд и прочтя молчаливое одобрение, наливает себе в бокал коньяка на один палец. Неумело дегустирует его по запаху – то есть просто втягивает носом исходящий от напитка аромат, затем бормочет: «В этом я тоже ни черта не понимаю…» и делает крошечный глоток.

– Не скромничайте, – говорю я. – Это лучший коньяк на континенте.

– Не уверен, что имеет смысл переводить ценный продукт на плебея вроде меня.

– Если возникнет необходимость, я налью вам полный солдатский котелок этого ценного продукта. Ни один напиток не может быть ценнее беседы, которую он приправляет.

– Слишком заумно, – ворчит он и делает следующий глоток уже увереннее. – Так вот, я обещал быть честным, и буду им, насколько человек вообще способен быть честен сам с собой. Верно, вы уже наводили обо мне какие-то справки?

– Безусловно. Вам сорок два года, у вас действительно три образования, а еще вы полагаете себя экспертом по классической культуре. – Пока я занимаюсь перечислением, он размеренно кивает головой, как фарфоровый болванчик, хотя у меня стойкое ощущение, что он меня почти не слушает. – Какое-то время вы преподавали в одном из Гентских колледжей, занимались сочинительством, и у вас был кабинет частной практики на ниве психологической поддержки. Как вы заметили, я перечисляю лишь самые заметные вехи на вашем жизненном пути. Мелочью вроде учреждения ордена Спекулятивных Ноократов или экстремального дискуссионного клуба «Дискордия» я счел уместным пренебречь.

– Последние два предприятия пришлись на то прекрасное время, – говорит он мечтательно, – когда я экспериментировал с вневременными культурными практиками. К сожалению, очень скоро я повзрослел…

– … и попытались остепениться, – продолжаю я. – Позволите о женщинах?

– В мужском кругу это самая приветствуемая тема.

– Извольте. Все ваши союзы с прекрасными женщинами – а вы были крайне взыскательны в выборе партнерш! – оказались эфемерны. Вы расставались так же легко, как и сходились, без труда очаровывая и без печали разочаровываясь.

– Легкомыслие не порок, а свойство характера.

– Или поверхностное отношение к жизни, – добавляю я вполголоса.

– И не только к жизни, – подхватывает он. – Радости скоротечны, огорчения неглубоки. Ни о чем не сожалеть, ни на что не уповать. Вы думаете, это все про меня?

– Вы сами это сказали.

– Эфемерный налет образованности, – продолжает он. – Набор цитат из классиков на все случаи жизни. Набор сценариев поведения, которые больше смахивают на шаблоны. Скользить по жизни, нигде не задерживаясь и ни к кому не привязываясь… Да?

Я молчу, несколько озадаченный его напором.

– Так вот, доктор… уж вас-то я могу величать этим титулом со всеми основаниями… это все не про меня. Хотя, возможно, будет точнее сказать: про меня, но не все.

– Неужели? – говорю я, чтобы хоть как-то воспрепятствовать диалогу обратиться в монолог.

– Я всегда хотел быть первым, – говорит он. – Не моя вина, что не складывалось. Все хотят быть первыми, а на вершине есть место только для одного. Поэтому я метался, пытаясь найти точку приложения своим силам, и не мог найти. Мои учителя… они искренне желали помочь, указать верный путь. Но я был одаренным мальчиком. Не талантливым, нет. Просто одаренным… Но вот беда: во всем и сразу. А потом я вырос и занялся поисками предназначения всерьез. Я мог быть кем угодно. Философом, педагогом, писателем. Допустим, наклонностей к точным наукам или, там, к физическому труду во мне отроду не наблюдалось. Я прирожденный гуманитарий. Так уж был устроен мой мыслительный аппарат. И он неплохо работал! Но я так и не нашел, в какой сфере человеческой деятельности он мог бы функционировать в полную силу. Искал, но не нашел. Вы не поверите, но поиски отнимают все силы и все время. Очень многим приходится пренебречь. А «многое» – это та громадная часть человеческой жизни, из которой формируется личность. Вернее, образ личности в глазах окружающих. Которым, собственно, до самой личности и дела-то нет…

– Что вы забыли на Титануме?

– Ровным счетом ничего. Но там ждала новая работа, новый мир, новые лица… Я принял решение вырваться из паутины застарелых связей, начать с чистого листа. Вагонетке иногда стоит соскочить с накатанной колеи… хотя бы даже и под угрозой перевернуться.

– Забавно. Я не первый, кто задает вам этот вопрос. Но вы всякий раз отвечаете иначе.

– Потому что у меня всякий раз новое объяснение этой идиотской затее. На самом деле мне нечего было там делать. На Титануме я точно так же был бы никому не нужен, как и на Земле. Но чтобы убедиться в том, следовало совершить один сумасбродный поступок… со множеством необратимых последствий.

– А может быть, так наступил ваш звездный час?

– Оставьте, доктор… Все, о чем я мечтал, так это чтобы на меня не обращали внимания ужасные прямоходящие антропоморфные твари с жестяными голосами. Некоторые динозавры тоже имели наклонности к прямохождению. Вообразите, как страшился бы этих громадных, непонятных монстров человек, явись он на свет чуть раньше!.. Я боялся не переставая. Человеку не обязательно быть смельчаком… смелость – вообще рудимент древних инстинктов, а смелость отчаянная – попросту патология. Но, если уж на то пошло, я патологический трус. Что скрывать, здесь все свои… Трудно ожидать проявлений сильного характера от существа с гуманитарным складом ума и богатой фантазией, чья жизнь протекала в чистенькой комнатке с белыми занавесочками, с видом на озеро. Который боялся больших жуков, летучих мышей и раскатов грома. Ну, чтобы уж ничего не упустить, еще и темноты.

– Вы не пробовали завести кошку? Говорят, кошки прекрасно исцеляют от подростковых фобий…

– Женщины предпочтительнее. Но беда в том, что я люблю уединение и покой. Согласитесь, женщины и кошки трудно сочетаются с уединением, а покоем так и вовсе можно смело пренебречь… О чем бишь это мы? Когда это в нашу беседу вдруг вмешались какие-то невнятные призраки прошлого?!