Евгений Филенко - Пламенная кода Страница 60

– Итак, вы сочли, что достаточно изучили противника, и решили, что есть шанс на успех. Что же вас так долго сдерживало?

– Ну, я же не самоубийца. Хотя кто-то из наших, не упомню, насмотревшись, как я в глаза говорю дерзости тому же капралу, сказал мне затем, когда все обошлось, что у меня-де суицидальный комплекс. Конечно, если безобидного зверька загнать в угол, он может явить свою дикую натуру самым неожиданным образом… случалось, что зайцы убивали чересчур беспечных охотников. Но это тоже не про меня. Думаю, в какой-то момент капрал Даринуэрн, не самый глупый представитель своего вида, осознал, что я играю с ним в какие-то свои игры, превозмогая врожденную трусость. И он махнул на меня рукой. Вот только не понял он до конца, что это были за игры… Я ждал подходящего момента. Но для этого мне нужно было привнести хаос в наше сообщество. Все как-то устали от пустых ожиданий, угомонились. Озерко затянулось тиной, подернулось ряской, так и до болота недалеко. Эхайнов же надлежало содержать в постоянном стрессе. Последнее, согласитесь, было задачкой для начальной школы! – Он смеется, испытывая нескрываемое удовольствие от самого себя. – Подходящий момент не заставил себя ждать. Эти «мене, текел, фарес»[17] от старины Ниденталя… От меня даже почти ничего и не требовалось. Образно говоря, нужно было ткнуть пальцем в самый верхний камень, чтобы обрушить лавину. – Задумывается, уставясь на кончик тлеющей сигары. – Да, лавина…

Здесь во мне совсем не к месту просыпается детский педагог. Для которого невыносима сама мысль о том, что дети вдруг могут оказаться в ситуации, угрожающей их здоровью. Хотя бы даже из самых благих побуждений. Избыток воображения… (Для меня это всегда было трудным местом в творческом процессе. Понимаете, иной раз в детской книге герои могут попасть в трудное положение. Хищники, злодеи, драконы какие-нибудь… Нельзя сочинять для детей пустые безопасные сказочки в розовых тонах. Детям полезно бояться и сострадать. Но, сознавая эту избитую истину, я вынужден был мучительно преодолевать себя. Наверное, потому-то сцены с детьми в опасности удавались мне лучше всех прочих, что я сочинял их такой кровью.) И незваный детский педагог прерывает плавное течение беседы и самым сварливым тоном начинает поучать:

– Это было рискованно. Чертовски рискованно!

– Рискованно, – соглашается он, не заметив во мне перемен. – Но ведь получилось же. Все же, я психолог…

– Неважный вы психолог, – досадует педагог. – Да позволено мне будет употребить более сильное выражение – паршивый вы психолог! Вот я – хороший, а вы…

– Да пожалуйста! – Кто сейчас просыпается в нем, я могу только гадать. Возможно, тот самый мифический наглец с суицидальным комплексом. Я прямо-таки чувствую, как он холодеет от собственной дерзости. Сигара нарочито медленно опускается на край пепельницы, потому что пальцы побелели и дрожат. – В следующий раз на Титанум полетите вы, а я займу ваш кабинет. Ужасно, что среди двухсот заложников сыскался только один психолог, и тот паршивый! Да еще с амбициями… В следующем рейсе все будет исправлено наилучшим образом!

Черт возьми, он не трус. Он лгал мне, что боится всего на свете. Или не лгал, а самому себе сочинял психологию. Вопреки завету одного классика, высказанного другому классику по поводу произведений третьего[18]. И у него недурно вышло. Кто-то сочиняет стихи, кто-то прозу, а он – психологию. Самому себе. Бедные эхайны!..

– Нечего мне делать на этом вашем Титануме, – ворчит педагог, истаивая потихоньку, как сигарный дым. – Все, что меня интересует, и все, за что я несу ответственность, находится здесь, в пределах досягаемости. Как вы могли так рисковать жизнями двухсот человек? Как у вас вообще возникла фантазия ставить их под удар?!

– Но ведь вы же нас списали со счетов, – говорит он прищурясь.

Теперь уже не я его, а он меня подвергает препарированию с последующим изучением на старинном предметном стекле!

– Глупости! Как вам такое могло взбрести в голову?!

– Вы все время твердите: ответственность, ответственность… Вы зациклены на ответственности, доктор Авидон. Вы до такой степени проникнуты чувством ответственности, что предпочитаете вовсе ничего не делать, лишь бы никто не пострадал. Это читается между строк в ваших текстах…

– Ага, все-таки читали!

– Вы что, упустили из виду, что я филолог? Откуда такая рассеянность, извинительная литератору и ученому, но странная для функционера, надзирающего над спецслужбами галактической державы?! По «Несбыточным мечтаниям недоросля Вернера» я сдавал реферат. А что якобы не читал ваших новелл… мне просто захотелось проверить вашу логику. Результат оказался удручающим. Признайтесь, вы откликнулись на мое заявление, что я-де тоже сочинитель, и оказались во власти поверья, что scriptor scriptori lupus est?![19] Вы, словно буддистский фундаменталист, обходите стороной всякую букашку, лишь бы не растоптать ненароком, и левитировать учитесь лишь для того, чтобы не соприкасаться с материальными телами…

– Не берите на себя лишнего, не увлекайтесь полемикой. В особенности с самим собой – вы так часто меняете личины, что вам и не нужен сторонний собеседник. Упреки вроде ваших я выслушивал сотни раз, в более убедительных формулировках и от персон не в пример вам более влиятельных.

– Верно, в рядах ваших критиков я первый из числа тех, кого вы едва не уморили своей патологической ответственностью…

– Будет вам, – говорю я примирительно. – Откуда столько страсти? Сейчас ваш черед аргументировать, а я уж как-нибудь после… Продолжайте же.

– Постараюсь. – На протяжении всей перепалки, собственно, лишь дрожащие пальцы и выдавали переполнявший его гнев. Который, увы, был мне совершенно понятен. Я и сам на его месте был бы взбешен не меньше, и одному богу известна мера тем безрассудствам, на какие я бы отважился. – Итак: одним прекрасным утром я внезапно достиг просветления… Что вы ухмыляетесь?!

– Не обращайте внимания, это нервическое. На самом деле я абсолютно серьезен.

– Гм… Собственно, это было просветление самурая. Знаете, самураи пребывали в постоянной готовности умереть и потому ничего не боялись. Мы все обречены, сказал я себе. Мы все умрем. Какая разница, когда?.. Конечно, это умозаключение было результатом долгих самоуговоров… мне ведь надлежало как-то утихомирить собственную трусость.

– Ох… Ничего, это я так, о своем.

– Допустим… Оставалось поддерживать в себе этого внутреннего самурая. То есть убедить себя, что благополучие соседей по поселку не имеет никакого значения. Хороший, выдрессированный, откормленный самурай равно безразличен и к себе, и к окружающим. Все эти люди – знакомые, незнакомые, женщины, дети… это лишь фигуры на громадном игровом поле. Я должен разыграть некую партию, призом в которой будет моя личная свобода. Неважно, уцелеет ли кто-то в ходе этой партии, или выживу только я один. Кто уцелеет – тому и счастье… Цинично, не правда ли? Так я и есть циник, ко всем своим нравственным вывихам. И мне это удалось. Удалось. – Он глядит на «циклетту», словно видит впервые в жизни. Сомнамбулически медленно берет ее обеими руками и в считанные секунды приводит в результирующее положение. И тотчас же теряет к ней всякий интерес. – Я трус, циник и чудовищный эгоист.