Виктор Точинов - Все лики смерти (сборник) Страница 63

– Получается Сто-с-лишним-летняя война! – продемонстрировал Кеннеди хорошее знание арифметики и посредственное – истории.

О чем я и намекнула ему с присущим мне тактом:

– Кеннеди… Всем известная Столетняя война тянулась еще дольше – целых сто шестнадцать лет! Тебе стоило реже посещать оксфордские пабы и чаще – лекции по истории!

Чтобы замять конфуз моего коллеги, профессор поспешно продолжил:

– Мы едем не просто на свадьбу. Это династический брак, призванный поставить последнюю точку в давней распре – потому что после того, как перестали грохотать выстрелы, еще семь десятилетий длилась война «холодная»…

Честно говоря, мне все это не понравилось. Вдруг у кого-то из гостей действительно не выдержат нервы? Я поежилась, представив, как они выхватывают из-под фраков и смокингов тайком пронесенное оружие и начинают сводить счеты более чем вековой давности… И спросила:

– А из-за чего началась столь затяжная ссора? Надеюсь, причина достойная?

– Началось все из-за пустяка, – вздохнул профессор. – Из-за еще одного сахарного завода, который решил построить полковник Кэппул…

Когда полковник Илайя Кэппул решил поставить еще один сахарный завод в дополнение к шести, уже имеющимся в его собственности, и поставить его на том самом острове, который, по слухам, предполагалось использовать для возведения капитального, не сносимого половодьями моста через Клайд, – короче говоря, в начале 1821 года, – отношения между кланами Кэппулов и Монлезье были наиболее дружескими за все годы их соседства. При размежевании земель штата владения и Кэппулов, и Монлезье вошли в один округ Кемпен – и поселения на противоположных берегах Клайда стали совокупно именоваться городом Кемпеном. Разбитым, правда, на две части: Ост-Кемпен и Вест-Кемпье – но такое бывает и с более крупными городами.

Шли разговоры, что в недалеком будущем одна из подрастающих дочерей-красавиц Робера Монлезье станет женой старшего сына полковника Кэппула – чем будет положено начало еще более тесному единению двух кланов. Но, возможно, то были лишь сплетни.

Как бы то ни было, отношения между главами кланов казались весьма дружескими. Раз в неделю или мсье Робер ездил в гости к полковнику, или тот отдавал визит приятелю. Они проводили вечера за игрой в экарте – к данному занятию Илайя Кэппул пристрастился как раз благодаря Роберу Монлезье. Без сомнения, это свидетельствует, насколько выдохлась в Новом Свете старая пуританская закваска – былые Кэппуэллы и подумать не могли о подобном бесовском развлечении.

Именно с картами в руках Робер Монлезье и узнал о намерении полковника поставить еще один сахарный завод в дополнение к шести уже имеющимся. Поставить на острове, разделяющем Клайд на две почти равных по ширине протоки.

– Хорошая мысль, – одобрил мсье Робер, затянувшись сигарой. – Все равно толку от этого клочка земли никакого. Ни под вспашку, ни под пастбище… Большая часть острова – болото, меньшая – каменистый холм. А под завод, пожалуй, подойдет – и вода рядом, и выгружать сырье с барок удобно, и грузить на них готовый товар… Но, дорогой полковник, вам стоило бы – просто так, чисто для проформы – спросить моего разрешения… Ан-карт! – добавил он, «убив» королем полковничьего валета; в той партии Монлезье понтировал.

– Я не понимаю, дорогой Робер, с какой стати я должен спрашивать чьего-либо разрешения на то, чтобы поставить на своей земле свой завод. При всем уважении к вам – не понимаю…

Сказав это, полковник налил себе виски (с собственного винокуренного завода, выдержанный полтора десятка лет в обожженной изнутри дубовой бочке – не на продажу, для себя) и начал новую раздачу.

– Извините, дорогой полковник, но остров – это моя земля! – холодка в голосе Монлезье добавилось. – Сорок долларов на табле-труа!

Последние слова он сказал излишне громко. И шлепнул две двадцатидолларовые монеты на зеленое сукно чересчур резко.

Полковник, напротив, заговорил гораздо тише. Но приятнее его слова от этого не стали:

– С каких это пор ваша? – Привычного «дорогой Робер» теперь не прозвучало. – Ваши земли по левому берегу, мои по правому. Остров ближе к правому, если у вас имеются в том сомнения – можно пригласить землемера и произвести съемку. Остров мой.

Монлезье только что собирался свести все к шутке – и поставить вместо пятидесяти долларов на «табле-кятро» свое право на островок (честно говоря, совершенно ему ненужный). Но слова полковника – тихие, неприятные, очень серьезные – мгновенно заставили француза изменить решение.

– Границы между территориями проводятся вовсе не так! – громко и резко возразил он, тоже позабыв про обращение «дорогой полковник». – Линией границы, идущей по реке, считается фарватер! И любому, имеющему нормальное зрение, хорошо видно, с какой стороны обходят мои барки остров! С правой! Это моя земля!

Надо сказать, что полковник был изрядно близорук. Но очков не носил, тщательно скрывая сей недостаток. Намек мсье Робера заставил Илайю Кэппула побагроветь. К тому же если формально Монлезье и был прав, говоря о границах, проводимых по фарватеру, то на практике все обстояло несколько сложнее. Своенравная река, разделившая их земли, часто меняла свое русло, обрушивая весенним напором берега, намывая новые косы и отмели, – и второстепенные протоки нередко становились вдруг основными. Но к тому времени, когда зашел разговор о правах на остров, разделенные им протоки были с точки зрения речного судоходства совершенно равнозначны. Суда, принадлежавшие Монлезье, действительно чаще проплывали по правому рукаву, но не вследствие его большей глубины – просто на том берегу располагались причалы многочисленных заводов и заводиков клана Кэппулов…

– Ах, твои барки… – прошипел полковник. – Значит, ты давно положил глаз на мою землицу… Недаром говорят, что француз и в болоте найдет, чем поживиться…

Слово «лягушатник» не было произнесено. Но вполне подразумевалось.

Монлезье вскочил. Смахнул со стола карты и деньги. Упавшая свеча зашипела в лужице разлитого виски.

– Я отдал бы тебе остров бесплатно, старый спесивый гусак! БЕС-ПЛАТ-НО!!! – прорычал мсье Робер. – А теперь – черта с два! Любой суд подтвердит, чья это земля! И под твой сраный завод тебе придется поискать другое место!!!

– Как ты меня назвал? – спросил полковник тихо и страшно.

– Гусак! Goose! Gander!!!

Полковник тоже оказался на ногах. Голос он так и не повысил:

– Вон отсюда. И в жизни не встречайся на моем пути, жабоед. Встретишься – раздавлю.