Иван Крамер - Машины Российской Империи Страница 87

Лопасть пропеллера торчала слева. Эли повисла на спине Джусы, обхватив его ногами, и душила толстяка цепью кандалов. Выпучив глаза, он пытался стряхнуть ее. Я перемахнул через край, Джуса увидел меня и резко подался назад, закинул толстые руки за голову. Схватив девушку за шею, вдавил ее лицо в свой жирный затылок. Эли замычала, задергалась. Я бросился к ним, но Джуса встретил меня ударом ноги в живот. В глазах помутилось, дыхание перехватило, и я упал на колени. Заметил валяющуюся под бортом саблю, схватил – и воткнул в его жирное брюхо.

– За Хольфа! – прохрипел я.

Клинок вошел неожиданно легко, будто в пузырь с водой. Джуса отшатнулся, и я выпустил рукоять, оставив саблю торчать у него в животе. И крикнул, пытаясь встать:

– Эли, осторожно!

Ноги подкашивались. Над ухом засопел Заяц, схватил меня под мышки. Джуса, быстро семеня, отступал от нас, и я подумал, что сейчас он раздавит девушку о корзину, но Электра соскользнула с него, юркнула вбок и отскочила. Он ткнулся спиной в борт, и тогда девушка, схватив его за лодыжки, рванула их кверху.

Примерно так же Кариб выбросил из вагона помощника машиниста: взяв за ноги, вывалил в оконный проем, словно бревно. Только это бревно было гораздо толще и тяжелее, а девчонка – гораздо слабее человека-кулака. И все же ей удалось.

Корзина накренилась. Голова Джусы откинулась назад, тело выгнулось, рукоять торчащей из живота сабли обратилась к воздушному шару, закрывавшему небо над нашими головами. Огромное брюхо выпятилось, будто раздувшийся пузырь. Что-то треснуло, в две стороны от клинка разошлась красная прореха, в глубине которой мелькнуло лиловое. Электра, сжимавшая толстые лодыжки Джусы, вскинула руки – и он перевалился через край.

Корзина опять сильно качнулась, заскрипели стропы. Потирая нос, из которого стекали струйки крови, Эли повернулась к нам с кривой, но победной улыбкой.

– Анри, ты как? – озабоченно сопел Заяц, пытающийся приподнять меня. – Ты чего, тебе плохо? Анри!

Мне и правда было плохо, меня мутило, в животе свернулся тугой ком. В горле будто проворачивали острый нож и мучительно хотелось закашляться. Но хуже всего было с сердцем. Звенящая нить, идущая от него к земле, натягивалась все сильнее. Не Джуса убил Генри и Джейн, хотя он тоже заслужил смерти. Мне надо разделаться с Чосером и Карибом – а они уехали вместе с графом!

Сглотнув, я прижал дрожащую руку ко лбу. Горячий. Ну, точно, жар. И голова кружится, перед глазами плывет… Надо запустить мотор – вот он, прикручен к стойке под шаром, от него идет штанга со шкивом, пропеллер вынесен вбок, за край корзины. А вот и бак… Может тут быть динамит, как я говорил Джусе? И что это висит на бортике? Большой кожаный чехол, из него торчит что-то деревянное и плоское, с узорными металлическими пластинами по углам.

– Вон железка, смотрите, – сказал Заяц.

Я с трудом поднялся. Железная дорога, раньше скрытая вершинами гор, извивалась по ущельям и долинам южных Карпат, уходя на северо-запад. По ней катил поезд.

Эли поднесла во рту свисток и беззвучно подула в него.

– Что это такое? – прохрипел я, опираясь на плечо Зайца. – Он же не…

– Как это – «не»? – перебила она. – Очень даже да! Просто у него особый звук. Его слышат только некоторые животные, ну или нужен приемник, такой, вроде камертона… Ага, вот и они. Услышали!

Из-за ближайшей горы медленно выплывал «Табор ветров». Девушка продолжала:

– Они выстрелят гарпуном с тросом, воткнут в корзину и подтянут нас. Алек, тебе и вправду нехорошо? Что-то ты совсем стал бледнолицый. Эй, да не шатайся так, из корзины выпадешь!

Зазвенев кандалами, она схватила меня за плечо, когда я покачнулся, шагнув к краю корзины. Истончившаяся, как волос, нить натягивалась, готовясь порваться: враги уезжали. Я знал, что никакой нити нет, но грудь ныла, а сердце то болезненно замирало, то срывалось в бешеный галоп. Оттолкнув девушку, я потащил из висящего на бортике чехла то, что лежало в нем.

«Славное, веселое оружие», – сказал Вука. И еще он сказал: «Это так забавно, разить людишек с высоты».

Я все тянул и тянул… а ОНО все не кончалось и не кончалось… Заяц сзади пробормотал что-то уважительное. Эли присвистнула.

В моих руках было ружье. Очень красивое ружье – с таким мог бы ходить на охоту король или император. Необычно длинный тонкий ствол, изогнутый приклад, узоры, рукоятка затвора в виде обнаженной длинноволосой женщины в зловещей маске. На лакированном дереве чернела грубо намалеванная рожица с рогами – мне сразу представилось, как Вука, высунув язык и глупо ухмыляясь, выжигает ее раскаленной железкой.

К ствольной коробке крепилась узкая трубка, и я приник к ней.

На линзы внутри трубки были нанесены два перекрестья. Они наложились на Вуку Чосера, Диего Кариба и Фантомаса, когда я направил ружье вслед поезду. Они стояли на обзорной площадке и в бинокли рассматривали шар.

В этот миг мое сердце перестало биться. Потому что – клянусь памятью Генри и Джейн, клянусь жизнью своего отца и своей собственной – в этот миг я увидел ее. Туго натянутая нить стальным волосом соединяла нас. Она пела. Тонкий, нежный, мелодичный звон наполнял мою голову. Я немного сдвинул ствол. Их там трое. Трое! А у меня один выстрел. Граф Цепеш стоит в центре, слева от него Вука Чосер, справа Кариб…

Бальтазар Цепеш со своей манией величия организовал взрыв Выставки, убивший сотни людей, – он должен умереть.

Вука, странный актер, маньяк, – должен умереть.

Кариб, равнодушный убийца, – должен умереть.

Все они должны умереть, но один из них убил Джейн.

Я навел ствол и выстрелил.

Шар покачивался, вагон тоже. Поезд был очень далеко. Я ни разу не стрелял из такого оружия. Я не мог попасть. Просто невозможно…

Но была нить. И мне нужно было всего лишь направить пулю вдоль нее.

Мир стал тонким и плоским, как картина в раме. Прозрачным, как слеза. Чистым и ясным – до предела, до боли в глазах. Я увидел, как отпрянул, опустив бинокль, Вука Чосер. Впервые он не играл – на его лице возникло по-настоящему подлинное чувство. Испуг. Внезапный, обжигающий страх за свою жизнь. Понимание, что через миг она может оборваться.

Вука зря боялся. Пуля, пошедшая вдоль натянутой нити, попала в шею Кариба.

Человек-кулак упал навзничь. И тогда с резким, пронзительным визгом нить порвалась, и мое сердце захлебнулось болью. Вскрикнув, я выпустил ружье, пошатнулся. Оттолкнул схватившую меня девушку и навалился на бортик, глядя вслед крошечному поезду. Он катил прочь, увозя от меня братьев Цепешей и лежащее рядом тело.