Грег Иган - Отчаяние Страница 90

Дверь распахнулась. В комнату вошла немолодая фиджийка; служащие отеля ходят в униформе, но, мне кажется, прежде я ее уже видел в здании за работой.

– Мы эвакуируем город, – отрывисто бросила она, – Возьмите с собой все, что сможете унести.

Пол больше не сотрясался, но я нетвердо поднялся на ноги, не вполне уверенный, что расслышал ее правильно.

Одежду свою я уже упаковал. Схватив чемодан, я вслед за женщиной вышел в коридор. Мой номер располагался сразу за лестницей; служащая направилась к следующей двери.

– А вы проверили?.. – Я указал на другую половину коридора, комнат двадцать.

– Нет, – Мгновение она колебалась, стоит ли доверять мне выполнение столь ответственной задачи, потом все-таки снизошла. Протянула свой общий ключ, скопировала с него на мой ноутпад инфракрасную метку.

Чемодан я оставил у лестницы. Первые четыре комнаты были пусты. Выстрелы грохотали все чаще – в основном, слава богу, вдалеке. Поднося ноутпад к замкам, одним глазом я косился на экран; кто-то сводил воедино все сообщения о разрушениях и наносил на карту города. К этому часу было разрушено двадцать одно здание – большей частью многоквартирные жилые дома. Если бы стояла задача уничтожить стратегические объекты, они, без сомнения, были бы уничтожены. Может быть, основные звенья городской инфраструктуры намеренно обходят стороной: берегут для марионеточного правительства, которое водворится после нашествия второй волны оккупантов – «спасителей» острова от «анархии»?

А может, цель – просто сровнять с землей как можно больше жилых зданий, выгнать как можно больше народу в пустыню.

В одной из комнат я нашел Лоуэлла Паркера, журналиста «Атлантики», которого видел на пресс-конференции Мосалы, – дрожащим, скрючившимся на полу. Точь-в-точь таким же несколько минут назад увидела меня служащая отеля. Он быстро пришел в себя, новость об эвакуации принял, по-моему, едва ли не с благодарностью – будто только и ждал, чтобы кто-то сказал хоть что-то определенное, пусть даже этот «кто-то» и сам ситуацией не владеет.

Я обошел еще комнат десять – двенадцать, оповестил еще четверых: то ли журналистов, то ли ученых – ни одного знакомого лица. По большей части они уже упаковали вещи и ждали, чтобы кто-нибудь сказал, что делать дальше. Ни один не задумался, а разумны ли передаваемые мной указания; мне и самому до смерти хотелось побыстрее выбраться из-под бомбежки, но при мысли о покидающих город миллионных толпах становилось страшновато. За последние пятьдесят лет все самые крупные катастрофы так или иначе были связаны именно с уходящими из зон военных действий беженцами. Может, стоит испытать судьбу, сыграть с бомбами в русскую рулетку?

Последним по коридору, как подсказывала симметричная архитектура здания, располагался люкс – зеркальное отображение номера Мосалы и де Гроот. Я отпер замок копией ключа, но дверь оказалась на цепочке.

Я крикнул в щель. Никакого ответа. Попробовал поднажать плечом: пребольно ударился, но дверь не поддавалась. Обливаясь потом, я двинул по цепочке ногой – от боли потемнело в глазах, швы едва не разошлись, зато сработало.

Под окном, распростершись навзничь, лежал Генри Буццо. Я подошел в полном смятении. Да разве в таком хаосе дозовешься помощи? На нем был красный бархатный банный халат, волосы влажные, будто только что из душа. Биологическое оружие экстремистов? Добрались в конце концов? Или просто сердечный приступ в результате вызванного бомбежкой шока?

Ни то ни другое. Халат был пропитан кровью. В груди зияла пулевая рана. Снайперы ни при чем – окно цело. Присев на корточки, я прижал два пальца к сонной артерии. Мертв. Но еще теплый.

Я зажмурился, заскрипел зубами, стараясь не закричать от отчаяния. Сколько пришлось провернуть, чтобы вывезти с острова Мосалу! А Буццо мог бы спастись без труда. Пара слов, признание допущенной в работе ошибки – и был бы жив. Так просто!

А впрочем, нет, шалишь! Не гордость убила его. Он имел право упорствовать, имел право защищать свою теорию, верна она или нет. Он умер лишь по одной причине: какой-то полоумный антропокосмолог принес его в жертву химерам трансцендентальности.

Во второй спальне я обнаружил двоих охранников, у-мужчин: один полностью одет, другой, видимо, спал. Обоим, судя по всему, выстрелили прямо в лицо. Я был в шоке – не дурнота накатила, а какое-то оцепенение, – но наконец пришел в себя и начал снимать. Может быть, в конце концов состоится суд, а если через минуту отель превратится в груду развалин, больше никаких доказательств не останется. Крупным планом снял трупы, потом прошел по комнатам, снимая все без разбору в надежде запечатлеть как можно больше деталей – чтобы впоследствии можно было полностью восстановить обстановку.

Дверь ванной оказалась закрыта. А вдруг – мелькнула идиотская надежда – был четвертый, свидетель, но ему удалось спрятаться? Я подергал ручку, готов был уже прокричать что-то подбадривающее, когда сквозь оцепенение до меня наконец дошло, что означала цепочка на входной двери.

Несколько секунд я стоял, не шелохнувшись, не в силах поверить, – а потом испугался. Я боялся двинуться.

Потому что услышал дыхание. Тихое, неглубокое, не очень ровное. Будто кто-то пытался совладать с собой. В нескольких сантиметрах от меня.

Я не мог отпустить ручку; пальцы намертво свело. Я положил левую ладонь на прохладную поверхность двери, примерно там, где могло находиться лицо убийцы, – словно надеясь прощупать его контуры, измерить расстояние от кожи до кожи, услышать, как вибрирует, будто крича, каждое нервное окончание.

Кто он? Кто убийца? Кто сумел заразить меня рукотворной холерой? Какой-нибудь незнакомец, мимо которого я прошел в транзитном зале в Пномпене или в запруженном народом универмаге в дилийском аэропорту? Сидевший рядом со мной на последнем участке полета полинезийский бизнесмен? Индрани Ли?

Меня трясло от ужаса. Еще секунда-другая – и готово, пуля в черепе! И все же какой-то частью своего существа я отчаянно желал открыть дверь и увидеть.

Я мог бы передать это в сеть в живом эфире – и уйти в мир иной, совершив блистательное разоблачение.

Снова прогремел взрыв, совсем близко. От ударной волны здание содрогнулось с такой силой, что дверь едва не соскочила с петель.

Я повернулся и бросился бежать.

Путь из города оказался тяжким испытанием, но, наверное, по-иному и быть не могло. Здесь, в толпе, было заметно, что все до единого не меньше меня охвачены ужасом, всех одолел приступ клаустрофобии, всем не терпится двигаться быстрей – и все же люди хранили упрямое, вызывающее терпение, процессия ползла вперед, как новичок-канатоходец, размеряя каждое движение, обливаясь потом от напряжения, обмирая от страха и обуздывая страх. Где-то надрывно плакали дети, но взрослые вокруг меня, когда стихал грохот очередного сотрясающего землю взрыва, говорили осторожным шепотом. Вот-вот – с замиранием сердца ожидал я – рядом с нами обрушится здание, погребая сотню людей под обломками и повергая еще сотню в паническое бегство; но мы благополучно миновали дом за домом, и по прошествии двадцати мучительных минут полоса бомбежки осталась позади.