Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков Страница 12

Он многозначительно хмыкнул.

— Регент, наш Шуйский, больно усердствует. Бояр старых, славных, пообвиняли в чем попало. Звенигородских… Слыхали, наверное, про них? Так их, можно сказать, и не стало. Имения конфисковали, людей разогнали. А на их места поставили идиотов всяких. Вчера еще в грязи копались, а сегодня в шелках ходят и нос воротят. Новая кровь, видите ли, нужна нашему аристократическому сообществу…

Я сидел, не двигаясь, впитывая каждое слово. Это была та же информация, что дала Наталья, но поданная с другого ракурса — с позиции человека, который чувствует последствия этой политики на своей шкуре. Это была правда, вывернутая наизнанку, горькая и неприглядная.

— И дворец, — продолжал таксист, снижая скорость перед въездом в городскую черту, где поток машин стал гуще, — наш, императорский, то есть. Там вообще, поговаривают, черт ногу сломит. Охрану утроили. Не поймешь, кто там ходит — свои или чужие. И с императрицей, Анастасией Федоровной, что-то неладное творится.

У меня внутри все сжалось в холодный, твердый ком. Я почувствовал, как Вега украдкой кладет свою руку мне на колено, сжимая его, пытаясь удержать от проявления эмоций.

— А что с ней? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как простое любопытство.

— Да гнобят ее, бедную. Никого к ней не подпускают. Как в тюрьме, ей-богу. А теперь вот слухи пошли… — он понизил голос, хотя в салоне, кроме нас, никого не было, — будто готовят помолвку. С сыном Шуйского, с Алексеем. Мальчишка-то, говорят, с приветом, не то, что отец. Жестокий. Ну, а если они поженятся… — он развел руками, бросая руль, и машину на мгновение повело в сторону. — Тогда, считай, только Шуйским тут и пахнуть будет. Род императоров пресечется.

Он выругался под нос, резко тормозя перед загоревшимся красным светом.

— Народ, конечно, ропщет. Тихо, но ропщет. Не нравится им это все. Старики говорят, при старом императоре жили куда спокойнее. А теперь… Теперь только и жди, что какие-нибудь указы новые, еще хуже прежних. Я по одежде вижу — не местные вы. Осторожней будьте — охранка лютует. Хватают всех без разбора.

Мы ехали уже по городским улицам. Дома становились выше, людей на тротуарах — больше, их лица — озабоченнее и суровее. Воздух гудел от гула моторов и смутного гула толпы. Новгород. Мой город. Он болел. Он стонал под пятой узурпатора. И слова этого простого таксиста были подтверждением диагноза.

— Вам куда конкретно? — спросил шофер, обернувшись. — До какого сервиса?

Я назвал первое пришедшее на ум название, которое увидел на рекламной вывеске при въезде в город. Он кивнул и через несколько минут остановился у большого гаража, заставленного разномастными машинами.

— Вот, держите. С вас сто пятьдесят.

Я протянул ему купюру — с деньгами у меня проблем не было. Куда их было тратить в лесу-то? Он отсчитал сдачу, пожелал удачи с починкой и, помахав рукой, рванул с места, растворяясь в потоке машин.

Мы остались стоять на тротуаре, в самом сердце шумного, чужого города. Дворец, его остроконечные крыши и золоченые купола, хорошо виднелся отсюда, возвышаясь над всей округой, как символ власти, которую мне предстояло оспорить.

Вега выдохнула, наконец разжав пальцы, впившиеся в мою руку.

— Ну что, — сказала она, глядя на дворец. — Идем на разведку? Или снимем номер в гостинице, а после осмотримся? А может сразу во дворец через прачечную?

Я повернулся к ней, и на мои губы легла та самая загадочная, коварная улыбка, что всегда заставляла ее настораживаться и одновременно зажигала в ее глазах искру азарта.

— Нет, — ответил я тихо, но так, чтобы она услышала сквозь городской гам. — Не туда. Все это бред. Какая, к бесам, прачечная? План дворца, нарисованный Натальей, хорош. План проникновения — полное дерьмо. Мы с тобой, как настоящие герои, пойдем в обход и другим путем.

Я взял ее за руку и уверенно повел за собой, но не в сторону дворца, как она ожидала, а в противоположном направлении — в лабиринт узких, грязных улочек, в самый низ города, туда, где пахло рыбой, дешевым вином и человеческой бедностью. Туда, где стены домов стояли вплотную друг к другу, а с балконов свисало выстиранное белье, словно жалкие знамена повседневной борьбы за выживание.

— Но… куда? — удивленно спросила Вега, едва поспевая за моим решительным шагом.

— Туда, где нас меньше всего будут искать, — не оборачиваясь, сказал я, лавируя между грудами мусора и пьяницами, растянувшимися в подворотнях. — И туда, откуда начинаются все настоящие подземные реки. Даже те, что текут под княжескими палатами. У каждого города, даже у такого великого, как Новгород, есть свое брюхо. И у каждой тюрьмы — свой потайной ход, который знают только крысы. А мы, моя дорогая, сегодня будем крысами. А теперь смотри внимательно…

— Эй ты, бедолага, — позвал я в стельку пьяного мужика. Тот только что закончил поливать мощной струей угол дома и теперь, схватившись за стену, решал, сможет сделать шаг или нет.

— Ась? — попытался сфокусировать он на нас взгляд, размышляя, реальные мы или мерещимся.

— Что это за пустырь? — ткнул я пальцем в высокий забор, за которым виднелось большое, огороженное и абсолютно пустое пространство.

— Вы про Проклятое место, что ль? Дык знамо дело что — кто зайдет туда, тот и помрет.

— Уверен?

— Так чего ж не быть уверенным. Сколько там людей померло, и не вспомнить. Заходят — вроде и нет ничего, а все ж что-то такое есть. Походят туда-сюда, ничего не найдя, выходят. А после пройдет пара дней и все — высыхают, будто какая болезнь изнутри иссушивает. Ничего там нет, и пес какой шелудивый не живет, даже камень, и тот в песок превращается.

— И что ж, не пытались исследовать его?

— На моем веку нет, а вот отец говорил, что лазили императорские маги туда пару раз, дак не выжил никто после этого. И не нашли ничего. Вот забором и обнесли, чтобы, значит, людей меньше мерло. Но каждый раз находятся дураки, что не верят в сказки и лезут.

— И что?

— Дохнут, я ж те сказал! Паря, ты тупой, что ли? Ох, что ж мне так плохо⁈ Точно водка несвежая была… Помираю!.. — схватился он за сердце, сполз на землю и захрапел прямо в той луже, которую до этого налил.

— Ну что ж, добро пожаловать домой, —