Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков Страница 14

Четыре образа воплощения, дарованные мне по праву силы, вспыхнули вокруг меня как четыре сияющих нимба. А над головой повис герб нашего рода — оскаленная морда волка, с рубиновыми глазами.

И это стало решающим аргументом.

Мечи дрогнули. Затем, с едва слышным шелестом, похожим на вздох усталого великана, они отступили. Клинки опустились, и воины сделали шаг назад, расчищая нам путь к терему.

Еще одно мгновение — и они склонили свои шлемы в почтительном, безмолвном поклоне. Признание было полным и безоговорочным. Они признали во мне не просто потомка, а носителя всей мощи и права моего рода. Хозяина.

Только тогда я позволил себе выдохнуть. Я опустил руку и обернулся к Веге. Она стояла, все еще бледная, но в ее глазах уже читалось не страх, а потрясение и благоговейный ужас.

— Что… что это было? — прошептала она.

— Это дом, — просто ответил я, беря ее за теперь уже теплую, живую руку и ведя к резному крыльцу терема. — Настоящий дом. Тот, который нельзя отнять, который не может быть осквернен узурпаторами. Он ждал меня. Столетия.

Дверь терема, массивная, из темного дуба с железными накладками, отворилась сама собой, беззвучно приглашая нас внутрь. Мы переступили порог, и я почувствовал, как древняя магия этого места обволакивает меня, как любящая мать обнимает долгожданного сына. Здесь я был в безопасности. Здесь я мог планировать. Здесь я был не беглецом, не скитальцем, а князем. И с этой позиции силы я и намерен был вести свою войну. Войну за сестру. Войну за трон. Войну за свое прошлое и будущее.

Дорога к хоромам, выложенная из белого камня и темного, почти черного дуба, вилась меж низко стелющихся туманов, что клубились у наших ног, словно стадо послушных, ручных овец. Воздух здесь был иным — густым, настоянным на ароматах столетий: медвяном духе старых бревен, пряной горечи сушеных трав, развешанных пучками под карнизами, и едва уловимой, холодной свежести ключевой воды. Этот воздух был моим первым дыханием в детстве, и теперь, спустя столетия, он вновь наполнял мои легкие, смывая пыль чужих дорог и смрад нового времени.

Сам княжеский терем, вернее, целый городок из срубов, связанных переходами-гульбищами, стоял перед нами во всей своей дремучей и величавой красе. Это не был дворец в понимании нынешних людей — каменный, давящий, чуждый. Нет. Это были хоромы, живые, дышащие, выращенные, а не построенные. Высокие, в несколько ярусов, с островерхими кровлями, крытыми лемехом — резными дощечками из осины, отливавшими на призрачном свете этого места серебром и чернью. Стены из могучих бревен, темных от времени и ласковой полировки бесчисленных рук, были покрыты замысловатой резьбой: тут были и солнечные круги-коловраты, и диковинные звери — полульвы-полуптицы Сирины, грозные Полканы, русалки-берегини с ветвями в руках. Окна, небольшие, словно щелочки, охраняли массивные ставни, также испещренные обережными знаками.

И все это — оживало.

С моим приходом, с признанием меня духами охраны, это место, дремавшее в законсервированном времени, вздохнуло полной грудью. По высоким крыльцам, украшенным ажурными «полотенцами» и «причелинами», сновали служки. Из раскрытых дверей доносился звон посуды, смех, деловитые возгласы. В открытые окна горниц виднелись движущиеся тени, слышна была тихая, мелодичная речь. Казалось, мы попали в самый разгар обычного, кипучего дня в княжеской усадьбе.

Но это была лишь видимость. Иллюзия, сотканная из памяти и магии.

Вега шла рядом, ее плечо вновь прижалось к моему, а глаза были круглыми от изумления. Она видела то же, что и я: людей в простых, но чистых холщовых и льняных рубахах, женщин в поневах и расшитых сороках, дружинников в кольчугах и кожаных наручах. Но ее дар, ее чутье, обострявшееся в местах силы, подсказывал ей правду.

— Мстислав… — прошептала она, глядя на двух девиц, которые, звонко переговариваясь, пронесли мимо нас большой медный таз с бельем. — Они же… они не…

— Они не люди, — тихо подтвердил я, и в голосе моем не было ни страха, ни удивления, лишь спокойное, почти ностальгическое признание. — Это духи дома. Домовые, кикиморы, шишиги, банники… Все те, кто испокон веку жил бок о бок с нашим родом. Они принимают этот облик, потому что так было всегда. Так должно быть. Это — отголосок настоящей жизни, что кипела здесь когда-то. Эхо, ставшее плотью благодаря магии этого места.

Пока я говорил, из-за угла ближних хором, видимо, поварских, выкатилась небольшая, сухонькая старушонка в темном платке. Она шла, ковыляя, что-то бормоча себе под нос и перебирая пальцами, будто пересчитывая невидимые зерна. Пройдя мимо нас, она вдруг остановилась, резко повернула свою птичью головку с острым носом и уставилась на меня своими черными, как угольки, глазами. Это была кикимора. Настоящая. Не сказочная страшилка, а дух-хозяйка, хранительница женских ремесел и… известная проказница.

Она склонилась в низком, почти до земли поклоне, и ее бормотание стало чуть громче, и я разобрал слова: «…хозяин-батюшка, слава тебе, что воротился… а то уж без тебя мышь в квашне озоровала…». Потом она выпрямилась, стрельнула хитрым взглядом в сторону остолбеневшей Веги, фыркнула и, семеня, скрылась в дверях.

Следом, из-под того же крыльца, где тень была особенно густой, выполз, словно из самой древесины, еще один «слуга». Невысокий, коренастый, с лицом, скрытым густой, косматой бородой и усами, в которых, казалось, застряли щепки и былинки. Он был одет в рваную зипун, но от него веяло не бедностью, а первозданной, дикой силой. Домовой. Хозяин этих хором. Он остановился передо мной, упершись в бока руками-корягами, и долго, пристально смотрел на меня. Его глаза, как два уголька, горели из гущи волос. Потом он хрипло, будто камни перетирая, произнес:

— Долго ждал. Печь остывать стала. Порядок нарушился.

— Восстановим, дедушка, — ответил я ему, и в голосе моем звучало неподдельное уважение. Его я хорошо знал и помнил. — Спасибо, что берег, Антип.

Домовой хмыкнул, довольно, как мне показалось, ткнул толстым пальцем в сторону Веги: «Эту-то в баньке после дороги попарь, грязь с чужого мира смоешь». И, развернувшись, вновь растворился в тени, будто его и не было.

Повсюду сновала эта ставшая материальной челядь. Вот пробежала шишига — длинная, костлявая, с зеленоватой кожей, притворяющаяся скромной служанкой, но в ее прыгающей походке угадывалась дикая, лесная сущность. Вот прошел банник — высокий, мрачный, с мокрыми от пара волосами, неся вязанку березовых веников. Они