Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков Страница 17

Гордость, острая и горькая, смешалась с болью. Я не увидел этого. Не разделил с ними победу.

«А я… я росла. Стала княжной. И вышла замуж. За Яромира, сына полоцкого князя Всеслава. Он был добр и смел. И у нас… у нас родились дети. Близнецы, братец. Сын и дочь».

Слезы текли по моему лицу уже ручьями, но я не мог оторваться. У меня есть племянник. Были. Племянница. Часть моей крови, моей семьи, продолжилась в них.

«Сына я назвала Мстиславом. В твою честь. В надежде, что он будет таким же сильным и благородным, как его дядя, о котором я ему всегда рассказывала».

Имя. Мое имя. Она дала его своему сыну. Этот поступок, эта бесконечная вера и любовь, обожгли меня сильнее любого пламени. Я сглотнул ком в горле, пытаясь прочесть дальше, но буквы расплывались.

«А у наших родителей… знаешь, случилось чудо. Спустя годы после твоего упокоения, у них родился еще один сын. Младший брат наш, Святослав. Он вырос могучим воином. Стал великим князем. Он правил долго и мудро, продолжив нашу династию».

У меня был брат. Младший брат. О котором я ничего не знал. Чью жизнь, чьи победы и печали я пропустил. Целая ветвь рода, выросшая и укрепившаяся в моем отсутствии.

Она писала дальше. О радостях — первых шагах маленького Мстислава, о свадьбе дочери, о походах Святослава. О горестях — о смерти мужа, Яромира, о болезнях, о невзгодах, что неизбежны в долгой жизни. Она писала о том, как хранила память обо мне. Как заставляла летописцев вписывать мои подвиги, как поддерживала легенды, не давая Новгороду забыть того, кто отдал за него все.

И сквозь все это, сквозь описание целой прожитой жизни, красной нитью проходила одна, пронзительная нота — надежда.

'Мы ушли из дворца — Новгород был разрушен ордой мертвяков. В один момент мы не справились — расслабились, если честно. Думали, закрыли все разрывы, а Навь просто копила силы и когда ударила, мы не были готовы. Теперь мы перебрались в новый дворец, а этот запечатываем силой рода. Для всех остальных он будет сокрыт, и через век люди и не вспомнят, что он когда-то тут был. Он будет ждать своего хозяина.

Я всегда верила, братец. Всегда. Что ты не мог просто так уйти. Что однажды чары рассеются, и ты найдешь дорогу домой. Поэтому я оставляю это письмо здесь, в нашем Убежище, где время не властно. Если духи дома впустили тебя, и ты читаешь эти строки… значит, я была права. Значит, ты вернулся. И я молю предков и даже проклятых богов, чтобы у тебя было время прожить свою жизнь. Найти свой путь. И, быть может, однажды… ты встретишь моих потомков. Расскажешь им обо мне. И о нас'

Она подписала его просто: «Твоя сестра, Настя. Любящая тебя всегда».

Я дочитал. Последнее слово острым ножом резануло мое сердце, и я откинул голову назад, уставившись в резные потолочные балки, за которыми ничего уже не видел. Свиток выпал из моих ослабевших пальцев и мягко упал на одеяло.

Тишина.

Глубокая, всепоглощающая тишина зачарованного терема, нарушаемая лишь трепетом моего сердца.

А потом из моей груди вырвался звук. Не крик. Не стон. Вой. Долгий, пронзительный, животный вой, в котором смешалась вся накопившаяся за столетия боль, горечь утрат, радость узнавания и сокрушительная тяжесть правды.

Это был вой по всем тем, кого я не увидел. По родителям, так и не увидевшим, как их старший сын женится, растит своих детей. По сестре, прожившей долгую жизнь, в которой мне было отведено место лишь в памяти ее сердца. По брату, которого я никогда не знал. По племянникам, чьи лица я никогда не увижу. По собственной судьбе, переписанной ядом и долгим сном.

Этот звук, полный невыразимой печали и горя, разорвал идеальную, нетленную тишину княжеского терема. Он эхом прокатился по пустым залам, заставив на мгновение замереть даже призрачных слуг. Он был воплем души, которая пробилась сквозь тьму, обрела невероятную силу и молодость, но осознала, что самая страшная битва проиграна не на поле брани, а в безжалостных тисках времени.

И я сидел, сгорбившись, в комнате своей десятилетней сестры, великий князь с силами, которым не было равных в этом мире, и четырьмя образами стихий в груди, и плакал как ребенок. Потому что понял: каким бы могущественным я ни стал, я опоздал. Опоздал на целую жизнь.

Глава 8

Глава 8

Тишина, что воцарилась после моего вопля, была густой и тяжкой, как смола. Я сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в лоскутное одеяло, и смотрел в одну точку на полу, где слезы оставили темные, безобразные пятна. Свиток лежал рядом, будто ящерица, свернувшаяся от опасности. Правда, которую он нес, была опасней любого клинка. Она не ранила плоть — она выжигала душу. Все, что я так старательно от себя отдалял, все, во что не позволял себе верить, обрушилось на меня с чудовищной, неоспоримой ясностью. Я был реликвией. Артефактом из прошлого, чья настоящая жизнь осталась там, за гранью многовекового сна.

Я не слышал, как дверь приоткрылась. Не видел, как в щель проскользнула тень. Но почувствовал — древнюю, спокойную, несуетную энергию, знакомую до боли. Я поднял голову.

В дверном проеме появился Антип. Домовой. Хозяин. Он стоял неподвижно, его коренастая фигура в рваном зипуне казалась вырезанной из самого сумрака комнаты. Его глаза, два тлеющих уголька, были устремлены на меня. Он не выражал ни жалости, ни осуждения. Просто ждал. Стоял и ждал, как ждал все эти долгие годы.

Мы смотрели друг на друга — князь, потерявший время, и дух, для которого время было лишь одним из измерений дома. Наконец, я выдохнул, и этот выдох был похож на стон.

— Говори, Антип. Я тебя слушаю.

Он сделал шаг вперед, его ступни не издали ни звука на полированных половицах.

— Как вы жили это время? — спросил я, и голос мой был хриплым от слез. — Что видели?

Антип медленно покачал своей лохматой головой.

— Спали, княже, — поклонился он, и его голос был похож на скрип старого дерева. — Не было нас. Не было ни кикимор, ни шишиг, ни банников. Только тень да пыль. Лишь кровь Инлинга, твоя кровь, могла пробудить нас ото сна. Разжечь очаг, впустить жизнь в стены.

Он помолчал, его угольки-глаза словно разгорелись чуть ярче.