Командор - Алла Белолипецкая Страница 22

Обмакнув перо еще раз, Зубов крепко вложил его в руку императора, сам загнул его пальцы и отпустил кисть государя лишь тогда, когда убедился, что тот держит врученный ему инструмент достаточно крепко.

— Ну же, ну… — проговорил Платон почти ласково.

«Давайте, подписывайте, — мысленно подтолкнул императора Талызин, всей душой надеясь, что тот уловит его посыл. — Вдруг они всё-таки передумают!..»

Если бы Петр Александрович находился чуть ближе к императору и будь у него чуть побольше времени — кто знает, может, он и сумел бы Павла Петровича убедить. К примеру, внушил бы ему, что тот подписывает не свое отречение, а очередной союзнический договор со Швецией или Данией. Достаточно было дать государю несколько исходных деталей, а уж его воображение дорисовало бы всё остальное! Но — нет: всё происходило слишком быстро. И между Талызиным и Павлом всё время оказывался кто-то, мешавший установлению контакта. А сам Павел, оглядывая страшные лица заговорщиков, видя блеск их оружия и яростно напружинившиеся мускулы, все же медлил — не ставил свою подпись.

— А что будет, когда я подпишу? — спросил Павел, и в голосе его неожиданно вместо дрожи возникла ядовитая злость. — Шлиссельбургская крепость? Или, может, Ропша — как у моего отца?..

Заговорщики, переминаясь с ноги на ногу, начали переглядываться. И Беннигсен уже взял под локоть Платона Зубова, намереваясь что-то ему сказать. Однако переговоры их не состоялись: из прихожей, соединявшейся со спальней императора, донесся вдруг топот ног, обутых в военные сапоги, и громкие, возбужденные голоса. Говорили, перебивая друг друга, несколько мужчин; однако слов их было не разобрать. А голоса говоривших, приглушенные стенами с панелями, казались неузнаваемо искаженными.

— Скарятин, вы надежно заперли дверь? — спросил Николай Зубов — брат Платона; слова его прозвучали почти косноязычно — словно у него вмиг заледенели губы.

— Задвинул задвижку — другого запора не было, — медленно выговорил Яша. Он явно отдавал себе отчет: если на помощь Павлу Петровичу прибыли верные ему люди и если они хотя бы заподозрят неладное, то выбьют входную дверь в один момент.

В спальне сделалось так тихо, словно все заговорщики разом бросили дышать.

— Помо… — попытался выкрикнуть Павел, но полковник Татаринов ладонью зажал ему рот; и тут же император получил еще один удар под ребра — на сей раз кулаком.

Но Павел в преддверии гибели явно испытал внезапный прилив мужества и сообразительности. Как выяснилось, скульптурное изображение Фридриха Великого стояло на письменном столе государя отнюдь не красоты ради. Схватив статуэтку за голову, Павел с силой ударил ею о столешницу, и глиняный Фридрих с немелодичным дребезжаньем раскололся на множество узких и острых осколков.

Казалось, император хочет звуком бьющейся керамики привлечь внимание тех, кто стоит за дверью его спальни. Но потом все увидели: Павел Петрович держит в руке короткий сверкающий кинжал, рукоятью которого служит голова его кумира — прусского короля. Взмахнув этим кинжалом, он рассек Татаринову рукав камзола — впрочем, даже не поранив полковника. Но тот всё же отшатнулся от Павла — убрав руку от его лица. Да и все, кто находился подле императора, подались в стороны.

В эти мгновения, пока длилось общее замешательство, Павел, быть может, сумел бы выскочить из спальни в переднюю. Но вместо это он крикнул еще раз — теперь уже в полный голос:

— На помощь! Сюда! — И принялся чиркать по воздуху своим кинжальчиком — словно бы и впрямь рассчитывал отбиться им от восьмерых вооруженных шпагам людей.

А между тем ошеломление заговорщиков почти тотчас сменилось бешеной яростью. Все они, нацелив шпаги на Павла, стали к нему подступать — за исключением Талызина, который шагнул к двери императорской спальни и подпер её ручку одним из стоявших у стены стульев. После чего еще и привалился к двери левым плечом, держа в правой руке — острием в пол — свою шпагу. Аннинский крест на её эфесе полыхал рубиновой густотой, как свежее клеймо каторжанина.

Между тем гвалт в прихожей не прекратился, но и не усилился после прозвучавшего призыва на помощь. В равной степени было вероятно, что люди за дверью его не услышали — или что услышали, но теперь медлят что-либо предпринять: совещаются, как им быть. Талызин понимал: тех, кто гомонит сейчас перед спальней императора, устроенная препона едва ли задержит надолго. Однако — всё зависело от их намерений. А также — от времени. Если к тому моменту, когда они вломятся в спальню, Павел (будет убит) уже не будет царем, то даже верным ему людям сражаться будет не за кого.

И был еще один резон, который удерживал Петра Александровича подле двери. Он положил для себя: если за нею и вправду окажутся преданные Павлу гатчинцы, то он, Петр Талызин, непременно погибнет в схватке с ними. Так что перестанет иметь значение и попрание им присяги, и участие в вероломном сговоре против бесталанного и несчастного государя.

Рядом с дверью висел на стене пейзаж в золоченой рамке, на котором утлое суденышко боролось с бурными валами моря. И этот кораблик с порванным белым парусом казался Петру Александровичу странно похожим на императора в ночной сорочке, размахивающего коротеньким стальным клинком. Ни Талызин, ни его сотоварищи не знали, сколь устрашающим и диковинным образом клинок этот вот-вот будет использован.

Глава VIII

Новый император

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург

1

С момента, как заговорщики услышали голоса в прихожей, даже и минуты не прошло. Но тем, кто был в спальне императора, мнилось, что за это время мир мог быть семь раз сотворен! И это невероятно растянувшееся время словно бы высосало все энергетические флюиды — что у заговорщиков, что у их жертвы. Так что на миг все замерли недвижно и беззвучно; даже царь перестал вдруг размахивать своим кинжальчиком — и застыл, держа его перед грудью, не пытаясь повторно позвать на помощь или пробиться к дверям.

Первым опомнился Беннигсен.

— Да отберите у него кто-нибудь эту его зубочистку! — зло прошипел он. — И, ради всего святого, сделайте всё тихо!

Заговорщики снова подступили вплотную к Павлу Петровичу. И кто-то — вроде бы, Герцфельдт, — ударил по клинку императора своей шпагой, попытавшись выбить его из руки