Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль Страница 22

Верёвка врезалась под мышки, дёрнула так, что из лёгких вышибло воздух. Ноги скользнули по мокрой глине, и я поехал вниз, упираясь в склон. Наверху крякнул Бес, принимая вес. Верёвка заскрипела, натянувшись. Глина летела из-под ног комьями. Один кусок сорвался вниз и беззвучно пропал в кипящей пене.

Спускали медленно, по ладони. Я болтался на верёвке лицом к обрыву, чувствуя спиной холодное, влажное дыхание Прорвы с запахом тины и мокрого камня. Брызги долетали до спины. С каждой саженью рёв воды нарастал, забивая все остальные звуки.

Три сажени. Четыре. Под ногами уже не глина, а мокрый камень, отполированный водой. Ещё чуть ниже — пена. Она клокотала в полусажени от моих ног, и в ней мелькали чёрные тени камней и крутящийся мусор.

— Хватит! — крикнул я наверх. — Стой!

Верёвка замерла. Я висел над Прорвой, покачиваясь, как наживка на крючке. Ноги упирались в мокрый валун, брызги хлестали в спину. Руки были свободны.

Перед спуском Бес срубил мне шест в три сажени длиной. Гнус его мне спустил на отдельной верёвке. Я перехватил его, упёр комель в камень под ногами и медленно опустил конец в воду.

Дерево коснулось потока, и Дар рванулся по нему, как огонь по сухой соломе.

Река раскрылась, и мне сразу стало не по себе. Вода здесь была больная. Не бешеная, как на порогах, где течение несётся в одну сторону и всё понятно, а именно больная — дурная, взбаламученная, не знающая, куда ей течь. Верхний слой тащил влево, нижний вправо.

Я потянул Дар дальше, вглубь Прорвы, пытаясь прощупать всю ширину. Полсотни шагов от берега — дно ещё читалось, хоть и прыгало. Сотня — хуже, картинка плыла, как отражение в мутной воде. Две сотни — ещё хуже. Три — и Дар начал вязнуть в сплошном шуме.

В этом шуме я смог вычленить отдельные источники и понял что это такое.

В нескольких точках Прорвы стояли заломы из десятков спресованных течением стволов деревьев. Я чувствовал их — не видел чётко, а именно чувствовал. Вода билась о них с такой силой, что бурление глушило Дар, превращая картинку в мутное пятно. Разглядеть их не получалось. Как ни тужился, как ни вдавливал шест глубже в воду, заломы оставались за стеной шума, и понять, что они из себя представляют, можно было только подойдя ближе. Гораздо ближе, чем мне хотелось бы.

Побродив даром по воде, я понял еще кое-что. Вода здесь была дурной не из-за заломов. Дурь в ней жила своя, местная, и чувствовалась даже здесь, у берега, где до ближнего залома было шагов четыреста. Течение путалось в собственных слоях, дно ползло, и река вела себя так, будто под ней шевелилось что-то живое.

Стиснув зубы, я продавил Дар глубже, под эту стену белого шума, туда, где вода застаивалась в донных ямах. И вот тут по спине скользнул холод.

В кромешной тьме у самого дна шевелились тени. Я насчитал пять или шесть туш, лениво перетекающих в иле, прежде чем сбился.

Я повел дар обратно смещая его к себе и в самый последний момент почувствовал такую же тушу буквально под ногами.

Я успел открыть глаза.

Вода подо мной взорвалась.

Из чёрной глубины вылетела склизкая тварь с разинутой пастью. Мелкие зубы щетинились в ней частоколом, длинные усы хлестнули по камню, и в лицо мне ударила вонь.

Тварь врезалась в шест. Удар был такой, будто в жердь саданули кувалдой. Дерево хрустнуло и переломилось, ближний обломок отлетел в сторону, а дальний остался в пасти. Рывок выкрутил мне плечо, боль прострелила от кисти до шеи, и я заорал, выпуская обломок из онемевших пальцев:

— ТЯНИ!!!

Наверху рванули. Верёвка впилась под мышки и вздёрнула меня вверх. ноги оторвались от камня в тот миг, когда пасть захлопнулась. Челюсти щёлкнули прямо под подошвами. Там, где мгновение назад стояли мои ноги. Плоские зубы перемололи обломок шеста в щепу.

Меня волокли вверх рывками. Глина летела в лицо, верёвка скрипела. Сверху доносился ругань и тяжёлое дыхание мужиков. Каждый рывок отдавался в вывернутом плече.

Внизу тварь ударила ещё раз огромным хвостом по воде, подняв волну, которая окатила обрыв до середины. Потом сом ушёл в глубину, мелькнув тёмной спиной, и вода сомкнулась, будто ничего не было.

Меня перетянули через край. Я упал на хвою лицом вниз и лежал, хватая воздух, прижимая левую руку к груди.

Гнус стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Лицо у него было белое.

— Я ж говорил. Я ж говорил про сома. А вы мне — заткнись, Гнус.

— Ладно, — Волк тяжело дышал, сматывая верёвку. — В этот раз ты угадал.

— Угадал⁈ Волк, там зверюга размером с долблёнку! С усами! Она Кормчему чуть ноги не откусила! И я — угадал⁈

— Гнус, — сказал я, не поднимая лица от земли. — Ты молодец. Помолчи.

Он помолчал. Недолго, но помолчал.

Бес присел рядом.

— Что видел?

Я перевернулся на спину, морщась от боли в плече. Небо проглядывало сквозь еловые лапы, серое и далёкое.

— Вода дурная. Течение путается, дно ползёт. Далеко, посреди Прорвы, заломы стоят. Несколько. Разглядеть не смог нормально. Чтобы понять, как они устроены и есть ли проход, нужно подходить на лодке.

— А эти? — Волк кивнул на обрыв. — Сколько их?

— Очень много. Огромные твари тут расположились. Этого пропустил. он недалеко был, паскуда. Лежал у берега прямо подо мной, а я таращился вдаль и принял за топляк.

Волк переглянулся с Бесом.

— Весёлое место, — сказал Бес. — Бешеная вода, ползучее дно и сомы на дне. Что ещё нас тут ждёт?

— Пока не знаю. Пошли обратно, нужно думать.

Я сел, держась за плечо, и тут Волк замер, не донеся руку до самострела. Стоял, чуть наклонившись вперёд. Ноздри у него раздувались, как у пса, взявшего след.

— Чуешь? — одними губами спросил он.

Я принюхался. Сквозь еловую прель и запах мокрой глины пробивался запах крови, который ни с чем не спутаешь. Его принес подувший ветер.

Волк медленно снял самострел с плеча и положил пальцы на рычаг. Бес перехватил топор поудобнее. Рыжий и Гнус подтянулись, взяв самострелы на изготовку.

Мы пошли на запах.

Через два десятка шагов ельник поредел, и между корнями старого дуба я увидел идолы. Три штуки.

Они были грубо вырубленны из толстых чурбаков, в пол-роста человека. Жуткие деревянные рожи с пустыми глазницами и оскаленными ртами. Один стоял прямо, два других слегка наклонились друг к другу, будто шептались. Дерево потемнело от времени и