Речной Князь. Книга 3 - Тимофей Афаэль Страница 60

— А ну рты закрыли! — рыкнул Бурилом, но его громовой голос потонул во всеобщем гвалте.

Еще одно мгновение, один неверный вздох — и на тесной палубе вспыхнет бессмысленная поножовщина. Свои начнут резать своих от горького бессилия. Пора вмешиваться. Я сжал топорище и…

— А НУ СЕЛИ НА МЕСТА, СОБАЧЬЕ СЕМЯ.

Тихий, но страшный голос Щукаря разорвал нарастающий гвалт с такой чудовищной силой, что, казалось, сейчас с хрустом лопнет мачта. Старик взлетел на свое ведро, возвышаясь над сцепившейся толпой как разъяренный леший. Лицо у него пошло багровыми пятнами от ярости, седая борода тряслась, а в выцветших глазах полыхал такой огонь, что многие невольно отвели взгляд.

Все замерли.

— Расшумелись, смертнички ощипанные! — Щукарь ткнул скрюченным пальцем прямо в лицо Радиму. — С дрекольем они на двести рыл пойдут! Герои выискались! Да вас там положат как свиней на княжьем дворе! И полон вы не спасете, и сами сдохнете зазря, а баб этих степняки на ваших же распоротых кишках и растянут! Головой думайте, коли она на плечах есть, а не горячей кровью!

Радим побледнел как мел, стиснул кулаки и шагнул к Щукарю, но старик даже не шелохнулся, только презрительно скривил губы.

— Шагни, ну, шагни еще! — прошипел Щукарь, нависая над ним. — Убей меня, деда старого, потешь свою злобу! Легче станет? А теперь слушай сюда, дурья твоя башка! Если вы поляжете там в степи, этих из загона вообще никто в этом мире не вытащит! Больше на неделю пути ни одного воина нет, одни топи да степные разъезды! Мы — их единственная надежда! И если мы этот шанс променяем на то, чтобы вам красиво и гордо умереть в поле, они сгниют в неволе, проклиная вашу дурость! Дубины стоеросовые! Вчера только из колодок их достали, а они уже возомнили себя богатырями! Ишь ты, сучьи потрохи! Сели по банкам, я сказал! Сели и слушаем Атамана!

Радим стоял еще несколько долгих мгновений, его грудь ходила ходуном. Потом его широкие плечи бессильно опустились. Он стиснул зубы так, что явственно скрипнуло, и нехотя опустился на банку. За ним, пряча глаза, сели остальные вояки. Старый дед ударил их самой страшной, безжалостной правдой, против которой не было приема.

Щукарь смачно сплюнул за борт, посмотрел на Бурилома и коротко кивнул.

— Никто никого здесь не бросает, — сказал Бурилом. — Мы пойдем в этот лагерь, но пойдем мы туда не дохнуть ради красного словца. Мы должны их всех убить, а для этого нам нужна хитрость. Волк, вижу мыслишки у тебя есть, говори.

Волк поднялся со своего места.

— Лагерь их стоит в низине. Мы лежали на высокой гряде. Лес там на склоне старый, буреломом поросший — лошадь нипочем не пройдет. Если с приходом ночи посадить на гребне десяток наших стрелков с самострелами, они будут бить бусурман сверху. Степнякам до нас снизу не добраться.

— Всех оттуда не постреляешь, Волк. Ты сам это знаешь, — хрипло подал голос Клещ.

— Так и есть, но мы это используем, — Волк лениво покрутил узкий засапожный нож. — Табун же стоит с краю, в легком загоне. Мы возьмем огненные горшки Кормчего. Проползем на брюхе к загону и кинем огонь прямо в самую гущу табуна.

По палубе прокатился вздох понимания.

— Триста обезумевших от жгучего огня и страшного грохота лошадей в панике снесут все ограды и хлынут прямо через спящий лагерь, — холодно закончил Волк. — Это будет кровавая баня. Кони растопчут шатры в пыль, переломают кости дозорным. Половина степняков подохнет, даже не успев продрать глаза и понять, откуда пришла смерть.

— А вторая половина? — подался вперед Радим. Глаза у него загорелись недобрым, мстительным огнем.

— А с гряды им в спины будут бить наши болты. У них останется только один единственный путь, где нет ни огненной гибели, ни летящих сверху стрел. Вода. Они побегут к реке.

— Прямо на нас, — веско вставил Бурилом и посмотрел на меня.

Я же смотрел на Волка и со злостью улыбался, потому что только что придумал как мы будем разбираться с этой толпой.

— Прямо на нас, — кивнул Волк и повернулся ко мне. Хитрован уже подметил, что я кое-что придумал. — И вот тут, Кормчий, твой черед. По глазам твоим вижу, что ты уже какую-то страшную гадость задумал.

— Точно-точно, — закивали Гнус с Бесом. — Ярик когда так лыбится — жди беды.

Я поднялся с банки и вышел на середину прохода, прямо между затихшими рядами мужиков. У меня внутри всё скрутилось в тугой, злой узел, потому что я собирался предложить им вместо красивой битвы работу палачей.

— В поле они нас растопчут, — сказал я, обводя их взглядом. — Нам нужна стена, но мы не будем строить её на холме. Мы поставим её на берегу.

— На берегу? — Волк недоверчиво прищурился. — Ярик, после того как мы пустим табун, степняки не побегут топиться в реку. Они звери, но не дураки.

— Верно, — я шагнул ближе к нему. — Сначала будет паника. Они будут метаться по лагерю в темноте, искать, кто их поджёг, но потом огонь уляжется. Сотники соберут выживших и вот тогда они увидят нас.

Я оскалился, чувствуя, как темная злоба закипает в крови.

— Они будут в ярости. Они уже лишились коней, поэтому пойдут на нас пешими, чтобы вырезать и отомстить. Подумают, что мы — легкая добыча, которой некуда бежать.

Я подошел к трофейным щитам у борта, выхватил нож и с силой, так, что хрустнуло дерево, всадил его в крышку деревянного ларя. Мужики вздрогнули.

— И вот тут они захлебнутся собственной кровью. Мы возьмем эти щиты. Сколотим их гвоздями по три-четыре штуки разом. С изнанки укрепим толстыми досками. Сзади прибьем длинные упоры.

— Острог? — Бурилом подался вперед, его огромные ручищи легли на колени. — Переносной острог? Кормчий, так не воюют… Щит в руке держат, а не в землю втыкают.

— А мы воткнем! — рявкнул я. — Всадим эти щиты прямо в песок у кромки воды. Выгнем полукольцом, рогами к реке! Спины прикроет вода, но мы не будем строить сплошной забор. Между каждым щитом мы оставим щель ровно в полшага шириной.

Волк медленно поднялся с банки. В его глазах читалось неподдельное удивление. Он, воин, впервые видел такой способ убивать и уже догадывался в чем суть.

— Щель… чтобы бить копьем из-за укрытия? — тихо спросил он.

— Да, но не только, — я ткнул пальцем в здоровяков. — Сила. Кузнец. Бурилом. Вы и еще семеро встаете