Лекарь Империи 15 - Александр Лиманский Страница 9

— Нельзя, — ответил я. — Ментальное воздействие такого уровня невозможно обнаружить без специального оборудования. Или без менталиста рядом. Ты не виновата.

— Но я его дочь! Я должна была почувствовать!

— Вероника, — я отложил свою коробку с лапшой и посмотрел ей в глаза. — Ты не экстрасенс. Ты не менталист. Ты — лекарь скорой помощи. Очень хороший лекарь, между прочим. Но даже хорошие лекари не могут видеть то, что скрыто за барьерами и иллюзиями. Перестань себя винить.

Она молча смотрела на меня несколько секунд. Потом вздохнула и отставила коробку с лапшой.

— Я устала, Илья. Так устала…

— Тогда ложись спать.

— А ты?

— А я рядом.

— Ути-пути! — Фырк закатил глаза. — Какая нежность! Какая забота! «Я рядом»! Прямо как в тех дурацких романах, которые читают старые девы и скучающие домохозяйки! Сейчас ещё скажи «Я никуда не уйду» и «Ты в безопасности»! И добавь что-нибудь про звёзды в её глазах! Давай, двуногий, не стесняйся! Дави на сентиментальность!

Я мысленно пообещал ему неделю без сладкого. Хотя он и так не ел сладкое. Но это детали.

Мы легли на разложенный диван — Вероника у стены, я с краю. Не раздеваясь, просто сняв обувь. Было не до романтики. Было до усталости. До того момента, когда тело отказывается функционировать, а мозг требует перезагрузки.

Вероника прижалась ко мне, положила голову на плечо. Её волосы пахли чем-то цветочным — шампунь или духи, я не разобрался. Просто приятный запах живого человека рядом.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

— Спи, — ответил я. — Завтра разберёмся.

Она закрыла глаза. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким. Уснула. Наконец-то.

Фырк бесшумно спрыгнул на диван и свернулся клубком у наших ног. Маленький, пушистый, невидимый для всех, кроме меня. Но почему-то от его присутствия стало теплее.

— Спокойной ночи, двуногий, — пробормотал он сонно. — Не храпи слишком громко. А то разбудишь свою самочку.

Я хотел ответить что-то едкое, но не успел. Усталость накрыла меня, как волна, и я провалился в сон.

Проснулся я от того, что солнечный луч упал прямо на лицо. Наглый такой луч, бесцеремонный. Пробрался сквозь щель в жалюзи и принялся выжигать мне сетчатку через веко.

Вероника ещё спала, свернувшись калачиком и обняв подушку. Выглядела мирно, почти счастливо. Впервые за последние дни.

Я осторожно встал, стараясь не разбудить её. Поправил одеяло, которым она успела обмотаться, как коконом. Наклонился, поцеловал в висок — легко, почти невесомо.

— М-м-м, — она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

— Ну вот, начинается! — Фырк уже сидел на подоконнике и наблюдал за мной с выражением глубокого скептицизма. — Поцелуйчики! Нежности! Скоро начнёшь приносить ей кофе в постель и завтрак на подносе! С розочкой! Обязательно с розочкой! Потому что без розочки — это не романтика, а так, бытовуха! А потом женишься, заведёшь детей, растолстеешь, облысеешь, будешь ходить в одних и тех же трениках и жаловаться на поясницу! Классический сценарий! Я уже это видел миллион раз!

— Где ты видел? — усмехнувшись, я посмотрел на него устало. — Ты столько не живешь!

— По телеку, — не моргнув глазом ответил Фырк.

— Ох, мой маленький и дорогой друг, — сказал я. — Иногда мне хочется тебя придушить.

— Ого! «Придушить»! Какая грубость! Какая бестактность! И это благодарность за мою службу? За мои бесценные советы? За мою неоценимую помощь в диагностике? Я оскорблён, двуногий! Глубоко оскорблён! Буду дуться на тебя как минимум… — он задумался, — … как минимум пять минут! Или пока не увижу что-нибудь интересное! Зависит от того, что наступит раньше!

Я вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Коридоры Диагностического центра в семь утра были пусты и гулки. Мои шаги отдавались эхом от стен. Где-то вдалеке гудел лифт, слышались приглушённые голоса — утренняя смена заступала на дежурство.

Реанимация встретила меня привычным попискиванием мониторов. Здесь ничего не изменилось за те несколько часов, что я спал. Грач по-прежнему лежал на койке, опутанный проводами и трубками. Мониторы по-прежнему отсчитывали его пульс и давление. Капельница по-прежнему капала.

Но кое-что всё-таки было иначе.

Шаповалов сидел в кресле у кровати. Видимо, так и просидел всю ночь. Голова откинута назад, рот приоткрыт, из горла вырывается тихий храп. Старый хирург спал сном праведника. Или сном человека, который слишком устал, чтобы бодрствовать.

А Грач…

Грач не спал.

Он лежал, глядя в потолок широко открытыми глазами. Взгляд осмысленный, ясный, спокойный. Никакой мути или злобы, никакой привычной желчности. Просто человек, который смотрит в потолок и о чём-то думает.

— О, смотри-ка! — Фырк запрыгнул мне на плечо и вытянул шею, разглядывая пациента. — Спящая красавица проснулась! И даже не превратилась в чудовище! Хотя, стоп, он и был чудовищем. Значит, превратился в человека? Это вообще возможно? Может, его подменили ночью? Может, это не настоящий Грач, а какой-нибудь доппельгангер? Или клон? Или… или…

— Или просто аммиак упал до нормы, и мозг начал работать как положено, — закончил я мысленно.

— Скучный ты, двуногий. Совсем без фантазии.

Я подошёл к койке. Грач медленно повернул голову и посмотрел на меня. Без ненависти и презрения. Просто посмотрел.

— Разумовский, — голос у него был слабый, хриплый, как будто он не говорил несколько дней. — Ты.

— Я, — подтвердил я очевидное. — Как самочувствие?

Он помолчал, словно прислушиваясь к собственному телу. Потом медленно произнёс:

— Голова… пустая. Странное чувство. Будто из неё вынули гвоздь. Который торчал там годами. Ржавый, кривой, постоянно царапал изнутри. А теперь — нет его. И там, где он был теперь пусто. Непривычно.

— Поэтично! — оценил Фырк. — «Гвоздь в моей голове — как заноза в сердце простолюдина»! Хотя нет, это уже перебор. Но всё равно красиво! Кто бы мог подумать, что этот желчный ублюдок умеет в метафоры!

Я встал у края койки и начал стандартный неврологический осмотр. Зрачки — реагируют на свет, симметричные. Рефлексы в норме. Координация насколько можно проверить в лежачем положении тоже в норме.

— Посмотри на отца, — сказал я, кивнув в сторону храпящего Шаповалова. — Потом на меня. Что чувствуешь?

Грач послушно перевёл взгляд на отца. Долго смотрел — секунд десять, может, пятнадцать. Потом на меня. Так же долго, внимательно,