Я вижу тебя насквозь - Стаси и Элен Твенти Страница 11

Что, если «Правило прихожей» дало сбой? Что, если я не просто открывала дверь в подвал, а сломала ее?

Тень на краю оврага — это не проекция. Это… начало. Первый признак того, что контролируемый психоз перестал быть контролируемым. Первый вестник надвигающегося безумия.

Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Я посмотрела в зеркало. Отражение было четким, уставшим, но моим.

«Я не схожу с ума», — сказала я вслух. Голос прозвучал ровно.

Но я была психотерапевтом. Я знала, что люди, которые начинают сходить с ума, — последние, кто это замечает.

Мне нужны были объективные данные.

Я закрыла книги и открыла папку «Диагностика» на своем ноутбуке.

Если я не могу доверять своему восприятию, я буду доверять статистике.

Я запустила стандартизированный тест. СМИЛ — наша адаптация MMPI. Пятьсот шестьдесят шесть вопросов.

Я отвечала на них механически, с холодной отстраненностью хирурга, который оперирует сам себя.

«Я часто просыпаюсь по ночам». Да.«Мои руки и ноги часто бывают холодными». Да.«Временами мне кажется, что я ни на что не гожусь». Нет.«Мне кажется, за мной следят».…

Я замерла на этом вопросе. В ушах на секунду возникло эхо: Хххх… шшшш…

Я нажала «Нет». Я — автор. За мной не следят. Этоя́наблюдаю.

Через час бездушная программа выстроила график моего «Я».

Я смотрела на ломаную линию профиля, и по спине полз холод. Я была в норме. Точнее, в «условной норме».

Шкалы «большой тройки» — шизофрения, паранойя, депрессия — были в пределах допустимого. Никаких признаков психоза. Никакой декомпенсации.

Зато шкала Pt (Психастения), отвечающая за тревожность, улетела в потолок. Рядом с ней подскочили шкалы «Ипохондрии» и «Истерии» — классический «невротический» V-образный профиль.

И главное — шкала F. Шкала достоверности. Она была низкой. Это означало, что я не лгала. Я не пыталась симулировать. Я отвечала честно.

Тест подтвердил первую теорию — я не схожу с ума. Я просто нахожусь в состоянии чудовищного, запредельного стресса и тревоги. Мой организм сигнализирует «SOS».

Я должна была почувствовать облегчение. Диагноз поставлен. Я здорова. Я просто устала. Но облегчения не пришло.

Потому что если я абсолютно здорова… Если я не сумасшедшая…

То что, черт возьми, я видела на краю оврага?

Глава 14

Темный лес

Я не писала.

После той ночи в «Овраге» я даже не прикасалась к диктофону.

Он лежал в ящике стола, под пачкой бумаг, но я знала, что он там. Иногда ночью, когда квартира затихала, мне казалось, что я слышу тихий неразборчивый треск — как будто диктофон что-то записывает сам по себе.

Сбой сломал что-то во мне. Я ходила в клинику, работала с пациентами, пила отвратительный кофе в «Алхимии» (на этот раз одна), но двигалась скорее на автомате.

Каждое утро начиналось одинаково: душ, зеркало, отглаженный костюм, стерильный запах антисептика. В отражении — усталое лицо с тусклыми глазами. Когда я шла по коридорам «Гелиоса», пол под ногами звенел от шагов, а стены отражали эхо, делая его чуть громче, чем следовало.

Коллеги улыбались. Я кивала, не слыша, что мне говорят. Все стало смазанным, словно я смотрела на мир через запотевшее стекло.

Я чувствовала себя так, словно вышла из ледяной воды и никак не могла согреться, сколькими бы пледами и обогревателями не обложилась вокруг. Пальцы мерзли даже под перчатками. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь растирать руки, будто к ним все еще липла глина.

Я сидела в комнате отдыха «Гелиоса» с чашкой остывающего чая. Наступило время обеда, а я просто смотрела в стену.

Комната пахла хлоркой и кофе. Лампа под потолком жужжала тонко, будто комар возле уха. Тишина давила. В окне отражалась часть стены — белая, безликая, и от этого казалось, будто их две. Две стены, которые надвигаются на меня, грозя задавить.

Маска доктора Вероники сегодня была особенно тонкой, почти прозрачной. Я чувствовала, как дрожат пальцы, вцепившиеся в кружку, как в последнюю ниточку, связывающую меня с нормальностью.

— Если вы продолжите так смотреть на эту стену, Вероника, боюсь, она не выдержит и признается во всех грехах.

Марк.

Он появился, как всегда, неожиданно. Его голос был слишком ярким, слишком теплый для этого стерильного пространства.

Марк сел напротив с тарелкой овощного салата. Сегодня он выглядел особенно… живым. Отдохнувшим. Что резко контрастировало с моим состоянием.

Я почувствовала запах свежей зелени и уксуса — резкий, земной, будто напоминание о нормальности, к которой я сегодня не принадлежала.

— Просто задумалась, — я заторможено моргнула и заставила себя посмотреть на него.

— Задумалась, — хмыкнул Марк, подцепив вилкой лист салата. — По-моему, вы пытались испепелить ее взглядом. Тяжелый случай утром?

Я уцепилась за эту отговорку.

— Да. Пациентка… сложная. С очень живым воображением.

— О, это мои любимые, — он расслабленно откинулся на стуле, но глаза, как всегда, внимательно сканировали мое лицо. Они чуть прищурились — оценивающе, будто я была очередным интересным случаем в его практике. — Те, которые не просто лгут тебе, а лгут так, что сами в это верят?

— Хуже, — сказала я, сама удивившись, что продолжила. Мне нужно было это… проговорить. — Те, чье воображение играет с ними злые шутки. Которые… видят то, чего нет. Детали. Ненужные, лишние детали, которые пугают их больше, чем сама травма.

Я вспомнила тень на краю оврага. Короткая вспышка: влажная глина, тяжелый воздух, неуловимое движение. Я едва удержала чашку, чтобы не расплескать чай.

Марк перестал жевать и положил вилку на столик между нами. В этот миг в комнате стало тише. Только гул вентиляции и редкие шаги за дверью намекали на признаки жизни извне.

— Детали, которых нет, — медленно повторил он. — Вы уверены, что их нет?

— Это… воображение. Продукт перегруженной психики. Галлюцинация.

— Галлюцинация, — он усмехнулся. — Какое удобное, клиническое слово. Мы все так любим навешивать ярлыки. Прятаться за ними.

Он наклонился ко мне через стол, и его голос стал тише.

— А что, если это не воображение?

Я молчала.

Кружка остывала в моих руках, пар больше не поднимался. На стене за его спиной играли солнечные блики, но один из них двигался не так, как остальные. Я моргнула — он исчез.

— Подсознание — это темный лес, Вероника, — сказал Марк. Его голос стал мягким, почти гипнотическим. — Мы думаем, что мы там хозяева. Прокладываем тропинки, ставим флажки. Убеждаем себя, что знаем карту.

Он говорил о пациентах, но я перекладывала все на себя, на свои скрипты, на «Правило прихожей». Я