Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович Страница 76

Череп распирало изнутри, он распух, словно надутый чудовищным насосом, и, казалось, разросся бы бесконечно, если бы не облегающее его снаружи стекло. Токи шли, нарастая, волнами, и руки, не в силах противостоять им, задрожали, затряслись, заплясали в диком танце; суставы, обратясь редукторами, дробили токи и посылали их дальше в сердце Аверина, а оно насыщало ими кровь и гнало ее в невероятно распухший мозг, откуда уже не было выхода.

Голова превращалась в гигантский котел с пузырящимся варевом — в его бурлении угадывался какой-то невероятный порядок. Аверин напряг зрение и неведомо как разглядел, что пузыри складываются в слова. Он попытался прочитать их и не понял смысла прочитанного, но в следующее мгновение сообразил, что читает почему-то справа налево; исправить ошибку, однако, уже не хватило времени — с высоты своей громадной, похожей на воздушный шар головы он заметил, что удлиняются руки, и это поглотило его внимание целиком. Руки — его руки, — истончаясь, тянулись к центру стола, и туда же стремились, извиваясь, руки Вохромеева, Семена, Еврипида и Диплодока Иваныча. Их головы — он только что увидел это — тоже раздулись; в узком помещении под низким потолком стало тесно, и лишь стекло, в которое он был заключен, предохраняло его лицо от неприятных прикосновений. Но вот что удивительно: светильник по-прежнему висел над головами — хотя головы и упирались в потолок.

Это странное несоответствие занимало Аверина недолго, потому что с ним или вне его — уже не разобрать! — произошла очередная перемена. Руки на столе сплелись в змеиный клубок, и не понять было, где кончаются его руки и начинаются руки остальных. Он ощущал лишь плечевой сустав, но не знал до конца, его это плечо или чье-то еще. Чтобы выяснить наверняка, нужно было бросить взгляд со стороны, что толику времени назад он делал с легкостью, но теперь это оказалось невозможным. Раздвоение, позволявшее ему одновременно участвовать в событиях и отстраненно наблюдать за ними, исчезло, но он не осознал этого, как, впрочем, не осознавал раньше самого раздвоения. Он лишь удивился — тому, какой хитрой оказалась змея, выползшая из клубка на столе; она использовала единственный шанс добраться до него через стеклянную массу — стала его рукой.

Четверых других тоже соединяли с клубком по две бледно-розовые змеи, похожие на перевязанные сосиски. Еще более странное творилось с головами этих людей. Они медленно плавали под потолком, будто связка огромных бугристых шаров, и только вытянувшиеся тонкие шеи, извиваясь с отвратительным изяществом, не давали им оторваться от сидящих за столом тел. А сами эти тела смыкались так тесно, что, казалось, проникали одно в другое. Существо, которое невозможно вообразить, опоясывало стол; оно постоянно двигалось, каждую секунду меняя облик, но движения его были неуловимы — оставалось наблюдать лишь их последствия. Только зная, из чего оно составлено, можно еще было различить сросшиеся боками тела; границы между ними сгладились, и руки-змеи, левая одного и правая другого, тоже сливались воедино — в клубке на столе ворочались широкие десятипальцевые ладони.

Наконец-то Аверин испугался: страх не пропадал все время, пока в нем сосуществовали участник событий и сторонний наблюдатель, но как бы отходил на второй план, был лишь фоном — теперь же он разом охватил Аверина, как огонь смоченную бензином тряпку. В сущности, к Аверину вернулась нормальная человеческая реакция, но как не вовремя! Он затрясся в ужасе, видя, как в стекло его панциря медленно, но неуклонно вдавливается невероятное существо, — то, что еще недавно было справа Диплодоком Иванычем и слева Семеном, хотело соединиться с ним, прорасти в него. А сверху, переплетясь шеями, нависли четыре головы, как цветок с четырьмя лепестками и чашечкой-светильником посередине, — и было там место для еще одного, пятого, лепестка.

Головы соприкасались лбами; в лицах, хотя и изменившихся, угадывались прежние черты, но это были уже не лица тех, кто несколько — минут? часов? дней? лет? — назад сидел за столом. То, что раньше было Вохромеевым, уставилось Аверину прямо в глаза; повинуясь этому взгляду, голова Аверина стала всплывать кверху, но уперлась в стеклянный панцирь. И тут же Аверин услышал треск — первый звук за долгое время — и понял, что это давят снаружи головы, которым так нужен пятый лепесток для полноты страшного венчика; еще немного — и панцирь разлетится вдребезги. Он вспомнил, что руки — пусть даже вместо них змеи — свободны, и попробовал защититься ими, но лучше бы не делал этого. Руки с десятью пальцами, широкие, как совки — его и не только его руки, — выбрались из клубка на столе, как из клейкого теста, но вместо того, чтобы подчиниться Аверину, принялись бить что есть мочи по панцирю, который глухо затрещал под ударами.

— Время! — закричало жутким голосом то, что раньше было Вохромеевым.

У Аверина оборвалось сердце. Клубок на столе окончательно распался, и на помощь двум невероятным рукам, раздирающим его панцирь, устремились еще три. Стекло под их ударами отслаивалось, и руки отрывали его длинными полосками.

— Время! — опять закричал страшный голос.

Зрение Аверина выхватывало происходящее с ним и вокруг него несвязанными фрагментами, и требовалось усилие, чтобы сменить один фрагмент другим — как в заедающем эпидиаскопе. Он с трудом оторвал взгляд от рук, глянул туда, откуда шел голос, и сквозь паутину трещин увидел, что головы срастаются, входят одна в другую и невозможно разобрать уже, сколько глаз смотрит на него.

Этот многоглазый взгляд притягивал его, обволакивал растрескавшийся панцирь липкой слизью. Аверин сообразил, что будет дальше: слизь начнет разъедать стекло, оно сделается мягким, пористым, и руки войдут в него, как в губку, и тогда между ним и глазами, что смотрят сверху, с боков — отовсюду! — не останется никакой преграды. Почему-то он боялся не рук, которые продолжали, как заведенные, отрывать полоски стекла, а именно глаз. Он не мог отвести взгляда — хотел, да не мог — и потому упустил момент, когда напротив остались только эти два глаза.

Два огромных черных зрачка в обрамлении иссеченных красными прожилками белков нависли над ним. И голова у существа тоже вдруг оказалась одна — но какая-то вытянутая, с нечеткими очертаниями, плавно огибающая светильник. Глаза были в центре ее, на вогнутой поверхности, чуть ниже темнел вывернутыми ноздрями нос, а под ним что-то шептал рот, в провале которого виднелся темно-красный, цвета обветренного мяса, язык. Пронизывающий взгляд не отпускал Аверина, все крепче привязывал его к себе, целиком поглощал его внимание, и, когда руки, которых, непонятно как, стало две, разорвали превратившийся в губку панцирь, Аверин даже не заметил этого. Он погружался в черные зрачки, растворялся в них и уже сам смотрел этим взглядом — теперь это был и его взгляд.

Да вот незадача: он сам быт уже не он, а кто-то другой — страшный, непонятный. Аверин становился частью непонятного существа, врастал в него и подчинялся ему; он еще продолжал бороться, на короткие мгновения пробивался наружу и тогда вновь видел существо со стороны — оно, ни на что не похожее, расположилось, охватив собой стол, и не сводило глаз со светильника. В следующую секунду Аверин уже смотрел на светильник глазами существа, смотрел и ощущал, как убыстряется падение в черную бездну — оно, оказывается, и не прекращалось, он просто забыл, что падает. И по мере падения покидать существо было все труднее, бездна затягивала, как трясина. Да это и была трясина! Он ошибался, думая, что летит в свободном падении, а его засасывало, засасывало, засасывало... Как он мог так ошибиться и как поздно понял свою ошибку! Ничего нельзя было изменить — он исчезал. «Все... конец...» — покорно, последней перед угасанием мыслью отреагировал его мозг, и, уже не понимая ни произносимых слов, ни того, откуда они появились, Аверин прошептал, как выдохнул, ртом невероятного существа:

— Дети там... мальчики... мальчики...

И тут же этот рот взревел голосом того, что раньше было Вохромеевым: