Вадим Селин - Большая книга ужасов-5 Страница 17

— Вот это да… — изумленно выдохнул я, освещая фонариком то, что оказалось замаскированным под валежником. А маскировал он старый разваливающийся домик лесничего. — Если этот домик спрятали, значит, он необычный и там есть что скрывать. Что ж, надо его обследовать.

Действительно, вдруг в этом трухлявом с виду жилище кроется то, что послужит ключом ко всем дверям, за которыми находятся ответы на мучившие меня вопросы? Или какая-то другая тайна… В любом случае, в него нужно проникнуть во что бы то ни стало.

Я положил фонарик на пенек. Подошел к рассыпавшемуся валежнику и принялся оттаскивать ветки и бревна в разные стороны, чтобы проложить себе дорожку к домику. Вскоре путь был расчищен. Я взял фонарик в руку и подошел к двери. Я был решителен в своих действиях, но вместе с тем меня одолевали сомнения — заходить в дом или нет? Ввязнуть в эту историю еще больше или пройти мимо? Или же мои опасения беспочвенны, и дом никак не связан с переживаниями последнего времени? Это вполне возможно. Но домик-то все равно наверняка скрывает какую-то загадку, в противном случае его вряд ли стали бы прятать под валежником…

«Чтобы выяснить, надо войти в дом. А там, если увижу что-то значимое, решу, как с этим быть», — подумал я и толкнул дверь в дом. Она протяжно заскрипела. Запах сырости и затхлости ударил в мой разбитый нос, пыль, кружившая по всему дому, попала в глаза, и они сразу заслезились. Еще в этой халупе витал непонятный и противный запах. Чем пахло, я не смог определить. Запах был мне незнаком, оставалось лишь строить догадки. Одно можно было сказать точно — пахло чем-то тошнотворным.

В доме не было ни столов, ни стульев, ни посуды, ни какого-либо другого скарба, не говоря уже о занавесках.

— М-да, ну и развалюха… — сказал я сам себе. Осветил еще раз фонариком помещение и узрел в земляном полу ледник, вырытый посреди дома и ничем не накрытый. Я удивился — ледник ведь принято закрывать деревянной крышкой, чтобы он не терял своих охлаждающих свойств… Значит, им, по-видимому, не пользуются… Но через минуту я отверг свое предположение. Ледником пользовались. Правда, выполнял он роль не холодильника, а… Однако я забегаю вперед.

Сначала я подошел поближе к глубокому леднику и посветил вниз. Там была довольно большая куча, накрытая грубой мешковиной. Я почувствовал, что наткнулся на что-то страшное. К горлу подобрался вязкий густой ком. Захотелось выбежать из домика и вернуться домой… Хотя с недавних пор я прекрасно знал, что и дом не может защитить от «воздействий окружающей среды».

Недолго колеблясь, я прыгнул в совсем не холодный ледник и подобрался к необычной куче. Я понял, что именно она являлась источником ужасного запаха. Вокруг нее я заметил нечистоты и гнилые остатки еды… С раскрытым от удивления ртом я обвел фонариком всю яму и обнаружил одежду — ту самую, в которую одевается оборотень, когда «выходит в люди». В ней он приходил и ко мне… Она была разорванная, грязная, окровавленная. Лежащие рядом мужские туфли находились в столь же плачевном состоянии.

С одежды я снова перевел взгляд на кучу. Взялся за край мешковины и резко сдернул ее. Посветил фонариком… То, что я увидел, повергло меня в ступор. От неожиданности и шока я замер и не мог сдвинуться с места.

«Кучей» были связанные веревкой человеческие тела. И неожиданно одно из них зашевелилось.

— А-а-а! — вырвалось у меня.

Изможденный человек тяжело вздохнул и с большим усилием повернул ко мне голову. Это была женщина. Ее длинные волосы напоминали мокрые спутанные нитки, лицо было опухшим, губы — потрескавшимися и окровавленными, тело — худым. Кости выпирали острыми углами, создавалось впечатление, что передо мной — туго обтянутый кожей скелет без каких-либо признаков мышц…

— Ты… — оглядев меня мутным взглядом, сказала женщина.

— А? — Я наконец вышел из оцепенения.

— У… убери свет… — прошелестела женщина, щуря глаза.

Только тут я сообразил, что свечу фонариком ей в глаза, как полицейский из какого-нибудь американского фильма в глаза преступнику.

— Извините… — я отвел фонарик в сторону. — Кто вы? Что здесь делаете?

— Помоги нам… Они еще живы… Развяжи… Пить… Есть… Волк… Человек… Карина… Алина… Алине плохо…

На мгновение мне показалось, что земля под ногами заходила волнами. Голова закружилась. Я все мгновенно понял.

— Подождите… Вы говорите о Зиминой и Броневич?

Женщина кивнула. Я всмотрелся в ее обезображенное лицо и узнал в ней Наталью Казаченко. Это ее вещи Принц нашел в кустах. Фотографии Казаченко не раз мелькали потом по телевизору и в газетах.

— Развяжи… Это оборотень. Все он. Он.

Как ужаленный я кинулся развязывать женщин. В сознании была только Казаченко. Остальные даже не шевелились. Но они были живы. Пока что.

— Скорее… Не то он придет…

Я старался побыстрее справиться с узлами на веревках, но, как всегда бывает в таких случаях, пальцы дрожали, никак не желая мне подчиняться и развязывать затянутые оборотнем узлы. В голове у меня крутилось две мысли. Первая: развязать веревки и освободить женщин. Вторая: в любую секунду здесь может появиться оборотень!

Впрочем, не ради ли встречи с оборотнем я и пришел сюда?

— Ну же… Ну… — поторапливала меня несчасная женщина.

Не знаю, сколько ушло времени на развязывание веревок, но с этой работой я справился. Однако выяснилось, что Казаченко идти не в состоянии, не говоря уж о Броневич и Зиминой. Ноги Наталью не слушались, да и сил идти у нее не было.

— Какое число? — спросила она.

— Двадцатое ноября.

— О, господи, сколько же я уже здесь нахожусь… Тебя как зовут?

— Егор.

— Позвони, Егор, в милицию и вызови «Скорую помощь», — было заметно, что духом Казаченко немного воспряла. — Или дай мне мобильник, я сама позвоню.

— У меня его нет. Придется сбегать в город…

— Жалко… Тогда беги, парень, скорее… Нельзя терять ни минуты. Алина и Карина уже долго не приходят в себя… Укажи милиции, где оборотень устроил свое логово…

— Да, да… Я быстро, — пообещал я, уже выбираясь из ледника.

Я бросил взгляд на Наталью, и краем глаза заметил возле ее босой ноги бумажку небольшого формата. Я замер. В моей памяти в один миг всплыли слова Аллы: «В правой лапе он держал какую-то не то бумажку, не то картонку…» Что, если это и есть та самая бумажка, которую заметила Алла?

Запомните: с этой минуты для меня началась новая страница в жизни.

Я сделал два шага и нагнулся к бумажке. Почему-то мое сердце забилось так часто, будто сейчас был урок физкультуры и я пробежал три раза вокруг школы. Дрожащими пальцами я медленно прикоснулся к картонке, еще медленней перевернул… Казаченко что-то возбужденно мне говорила, но я не слышал ее слов.