О чем смеется Персефона - Йана Бориз Страница 29

Если бы у Осинской сохранились все ее комнаты, Мирра могла бы попроситься пожить, хотя бы переночевать. Но та ютилась в одной, без служанки, без отдельной уборной и кухни. Надлежало идти к своим и падать в ноги. И все равно после разговора и кипятка со смородиновым листом полегчало. Больное единожды проговорилось и второй раз сумеется, и в третий. Веточка срастется и зацветет. Она поклонилась баронессе и закрыла за собой дверь.

* * *

Проводив Мирру, Аполлинария Модестовна налила себе новую порцию кипятка, притушила керосиновую лампу и уселась перед черным окном. Брак – это непросто. Жаль, что она не сумела внушить это своей синеглазой ласточке, легкокрылой песенке. У нее самой тоже сложилось не как в сказках.

В чопорной, но обедневшей семье Рауль-Шварцмеер за неимением солидного приданого очень ценили происхождение, поэтому обрадовались, когда к дочери посватался барон Осинский – небедный, правда влюбленный не столько в прелестную невесту, сколько в неизведанный Восток. Ипполит Романович отказался от всех привилегий своего сословия – от скачек и конюшен, ложи в опере и членства в клубе, выторговав себе квартиру и право заниматься недешевым увлечением.

Проведя всю коротенькую и простенькую жизнь в родительском поместье, Аполлинария Модестовна зачаровалась Москвой, ее многолюдьем и пассажами, великаншами-церквами и вернисажами, элегантной простотой знати и баснословными, непостижимыми тратами промышленников-мещан, раннепетровским зодчеством и непонятным декором ар-нуво. Да, Москва умела брать в плен и держать в заточении сердца и головы.

После венчания молодожены поселились в Старомонетном переулке. Юная супруга летала по комнатам зачарованной лебедушкой, переставляла пуфики и буфеты, вазы и этажерки. Среди этой изысканности она чувствовала себя деревенщиной. Муж смеялся над ней, говорил, что Москва и есть большая деревня. Молоденькая баронесса ревностно охотилась за модисткой, мучилась в выборе лошадей для собственного выезда, открывала свою гостиную, заводила знакомства, посещала дамские кружки. Ей предстояло стать незаменимой, однородной искоркой этого фейерверка, что требовало немалых трудов. Они крепко подружились с Евгенией Карловной и семейством Якова Александровича, с батюшкой Евстархием и грозной настоятельницей Виринеей. Теперь читать приходилось не для души, а чтобы поддержать разговор, стихи же она совсем забросила, сочтя продиктованными неимоверной скукой и провинциальными вкусами. Даже альбомчик кинула в камин добродушных Брандтов.

Супруг не имел касательства к развлечениям, да и ко всему их быту, – он грезил исследовательской карьерой, все время проводил либо на заседании научного кружка, либо в собственном кабинете. Кроме квартиры Ипполит Романович оговорил с отошедшим от дел родителем взнос на финансирование экспедиции в Туркестан. Тогда, на суматошном и переменчивом рубеже веков, многие бредили Азией, бесконечными степями, границы которых незадолго до этого распахнули и раздвинули смелые русские генералы и решительные казачьи полки. Там мнились шелка и специи, золото и бирюза, тучные стада джейранов и бесценные меха куниц, горный хрусталь и тонконогие скакуны под узорчатыми чепраками, урожай персиков, арбузов и алычи, сладкие дыни и отборный виноград. Не то чтобы в Москве это напрочь отсутствовало, были и ткани, и изюм, и пахлава, но все любопытничали посмотреть своими глазами на женщин под покрывалами, верблюжьи караваны и увитые мозаикой, как плющом, мавзолеи.

Барон Осинский наладил сотрудничество с Сергеем Федоровичем Ольденбургом, составлял и носил записки, часами просиживал в приемных, разбирал мудреную арабскую вязь, разговаривал с имамами из Татарской слободы. Аполлинарии он не докучал, их брак светил керосиновой лампой за толстым стеклом: не пылал опасным костром, не обжигал, но и не тлел обреченной на издыхание спичечкой. Дочка Тамила Ипполитовна родилась в одна тысяча девятисотом здоровенькой и некапризной. Аполлинария незаметно поправилась и быстро снова же похудела. Ребенок добавил ей нежности, а любовь разрослась вдвойне: теперь она вмещала не только мужа, но и дочь. Тасенька рано выучилась командовать кормилицей, а потом и гувернанткой, требовала пирожных, сластей, так что маменька выражала серьезную озабоченность фигурой юной мадемуазель. В девятом Ипполит Романович отправился в Первую Туркестанскую экспедицию и через год вернулся с пьяным, ничего не замечавшим вокруг взглядом. Он не польстил жене за ее старания принарядиться и муки тугого корсета, не упомянул, как подросла и похорошела дочка, не похвалил новый комод и круглый столик, не оценил приготовленных французским поваром блюд – специально для него. Глава семейства равнодушно поел, потрепал Аполлинарию по репсовому плечу, поцеловал рыжую макушку дочери и закрылся в кабинете.

Проковылял месяц, второй. Ипполит Романович все так же смаковал привезенные из экспедиции знания и жаждал новых. Старшие научные товарищи его хвалили, обещали много интересных открытий, возможно даже пост в Академии наук и какой-нибудь статус доктора этнографии.

Аполлинария скисла. Она ждала мужа как праздника, как рождественского бала, так, будто он снова сделает ей долгожданное и давно, еще в сказочной шкатулочке обещанное предложение. Она планировала суаре, где почтенная публика будет охать и закатывать глаза от его одиссеи, намеревалась быть представленной ко двору за его заслуги перед отечественной наукой. Не так, ох не так представляла она себе их встречу! Несмелые попытки вытащить карету семейной жизни из канавы оборачивались ссорами – недоставало силенок. Барон более не желал сопровождать супругу в оперу, за обеденным столом не отрывал глаз от журнала и совершенно забросил финансы, отчего те огорчились и пошли ко дну. Интересы супругов разошлись. Баронесса все собиралась навести порядок в супружеском царстве, но тут ее постигло горе: скончался батюшка. Пришлось бросить мужа на произвол его восточного сумасшествия и отправляться в родное имение. Вернуться получилось не скоро: матушка не стала задерживаться на этом свете и отправилась вслед за своей половиной. По возвращении она застала Ипполита совершенно расстроенным: денег на новую экспедицию не находилось, а нутро жгла, крутила страсть к чужой земле и непонятным открытиям.

Что ж, каждому свое. В конце концов, это всего лишь очередное огорчение, а вовсе не беда. Мужчины склонны увлекаться, они никогда не вырастают до конца. Так и ее благоверный где-то внутри остался белокурым кудрявым мальчиком с бесполезной палкой в руке, готовым сражаться с однорогой коровушкой. Это просто их неизбывная тяга к приключениям, не более. Страшно, когда страстью становится игра, она сродни неизлечимой болезни, чревата разорением и крахом. Или пьянство, влекущее небрежение собой и долгом, осмеяние обществом. А у него просто неуемная жажда познания, он ведь с детства отличался богатым воображением и целил в непростые мишени. Это рано или поздно пройдет; пожалуй, лучше просто дать ему наесться досыта, а потом все вернется на круги своя.

Баронесса махнула рукой на помутнение мужнего рассудка и поудобнее уселась на карусель развлечений тороватой московской зимы. Тамила ушла с головой в книжки, ей в тот год втемяшилось в голову стать ученой мамзель, как papa, только в мильон раз важнее. Это увлечение быстро прошло, но придумалась новая игра – болтать с Персефоной. Девочка заходила, когда отец писал или читал, садилась напротив равнодушного мрамора и начинала подробно описывать свой день со взрослыми ремарками и драматичными жестами. Персефона слушала внимательно, не перебивала. За окном волновалась ветла, не хотела оставаться вдовой, трещали морозы, ветер их подбадривал снежными плетями. Дочь Деметры улыбалась уголками мраморных губ и продолжала хвастаться своими яблоками цвета густой крови. Наверняка это намек на несчастную Минту, хоть из ее плоти выросли вовсе не яблоки, а душистая мята или – то ли по сходству звуков, то ли по шутливой прихоти распутных богов – человеческий разум.

Прошло еще два года. Тамила повзрослела и перестала мучить ни в чем не повинную Персефону. Осинский по-прежнему мало уделял внимания жене, еще меньше – хозяйству. Семейный кошель отощал, счет в банке оскудел, так что пришлось закладывать украшения. Тем не менее в двенадцатом Ипполит Романович снова собрался Туркестан, даже не посоветовавшись с домочадцами. Он что-то продал, у кого-то выпросил взаймы и стал упаковывать саквояжи и сундуки.

– Вы снова уезжаете, mon cher? – равнодушно поинтересовалась Аполлинария Модестовна.

– Наука зовет меня, душенька, – небрежно отмахнулся муж.

– А как же… наш брак? Наша дочь?

– Каков конфуз с нашим браком?

– У нас нет денег, – выпалила Аполлинария, не сумев сформулировать фраз для описания иной, более глубокой трагедии.

– Разве деньги – это брак? Или дочь? – Ипполит грустно усмехнулся.

– Нет. Но вы должны понимать, что я чувствую