Элизабет Эссекс - Страсть и скандал Страница 49

Но по крайней мере не на другом краю света. Она была здесь. И слушала его.

— Помнишь день, когда ты отправилась поплавать? — Он уже сидел, прислонясь спиной к стене, и мог повернуть голову и говорить прямо в щель между дверью и косяком. — Меня не было во дворце, чтобы тебя встретить. Слишком много времени я потратил на то, чтобы уговорить раджпутского заводчика расстаться с жеребцом арабских кровей. И к тому времени как я добрался до обиталища полковника Бальфура, на нас как раз спустилась полуденная жара.

Сквозь дверную планку до него донесся ее голос:

— Солнце пекло так, что запах карри сплавился с воздухом и день поплыл в пряном потоке.

Да. Именно таким выдался тот день. В воздухе разливалось волшебство.

— Я думал, что дамы в зенане прилегли вздремнуть на подушках своих диванов и сонные слуги машут опахалами, овевая хозяев прохладой. И предположил — вдруг смогу застать тебя одну?

Томас шел на переливчатый звук смеха и плеска воды, по длинному коридору, выходящему в сад бегумы, но потом радостные вскрики и громкий плеск позвали его еще дальше, в самую потаенную часть дворца. Там, в самом сердце имения, был ручей, неторопливо прокладывающий себе извилистый путь с холмов, который с помощью искусно устроенной плотины превращался в довольно глубокий, лишенный украшений бассейн.

Дамы и дети обычно нежились возле отмелей и бывали в разной степени раздеты, поэтому он остановился и собирался уже повернуть назад, не желая нарушать их уединения.

Но там была она, его рыжекудрая богиня, — легко скользила на спине сквозь зеленые воды, медленно перебирая руками, как наяда или огненная кельтская водяная нимфа, совершенно здесь неуместная. Ее красновато-рыжие волосы плыли и струились вокруг нее как цветок, и цветку подобна была белая ткань длинной сорочки, которая прикрывала тело девушки, чтобы пощадить ее стыдливость.

И в хрустальной зеленой воде ее обнаженные длинные ноги и руки сияли греховной, откровенной белизной. Длинные ноги раздвигались в медленном ритме, а бледные руки вонзались в воду, и вода покрывала их серебряным блеском.

Он замер в полной неподвижности. То есть некая часть его тела неподвижности не подчинялась, наливаясь силой и твердостью при одном взгляде на купальщицу.

Она плавно ушла под воду, опускаясь к самому дну, и он был вознагражден зрелищем округлых ягодиц под покровом тонкой белой ткани прежде, чем девушка исчезла под водной поверхностью. В следующий миг она вынырнула и вдохнула полные легкие воздуха, а затем снова легла на спину, расслабленно паря в воде.

У него пересохло во рту.

Теперь он понял смысл брошенного вскользь приглашения Мины, ибо это был прямой вызов. Потому что, пока Катриона плыла на спине, закрыв глаза от нестерпимо яркого солнца, его-то глаза были широко раскрыты. И он проникал взглядом сквозь тонкую мокрую ткань, которая теперь облепляла тело, открывая его во всем великолепии. И теперь он действительно видел, что она совершенно и восхитительно обнажена, — ему больше не нужно было рисовать в воображении то, что имела в виду Мина, болтая о выщипывании бровей и прочих ухищрениях. Она не лгала — дамы из зенаны поработали над телом Катрионы в соответствии со стандартами индийской красоты, будто она была самой настоящей принцессой. Они удалили с ее тела все рыжеватые волоски, все до последнего, оставив лобок голым и незащищенным — каким он видел его сквозь мокрую полупрозрачную ткань.

Вожделение — первобытное и неукротимое, как ни пытайся, — поднялось в нем подобно змее, неумолимо расправляющей могучие кольца. Если он и раньше хотел ее, то сейчас ярость собственного желания оглушила, пригвоздила его к месту.

Разумеется, он и раньше видел женщин, подготовленных таким образом: удалять волосы с тела было у здешних дам в обычае, — но эффект никогда не был столь поразительным. Не просто аппетит к пиршеству плоти. То, что испытывал он сейчас, предназначалось только Катрионе. Этой белокожей шотландской девушке, сияющей подобно редчайшей жемчужине на ярком солнце. Но в отличие от темноволосых красавиц, которых он видел в таком виде, она казалась не просто голой. Она казалась обнаженной.

Это слово гремело в его мозгу: обнаженная, обнаженная, обнаженная. Как волшебное заклинание или проклятие, потому что желание грозило перерасти в одержимость. Обнажена, обнажена, обнажена.

«И принадлежит мне. Ждет, чтобы я ее взял. Сжал в объятиях. Сейчас же. И не отпускал».

Единственной мыслью, которая удержала его тогда от того, чтобы пойти к ней, было то, что находился он в доме Огастуса Бальфура, в покоях бегумы. Томаса удержало на месте обостренное чувство чести, годы самодисциплины и лишений. А тем временем его обнаженная рыжекудрая богиня выбралась на отмель, готовясь выйти из бассейна.

Он отвернулся, чтобы пощадить себя — не видеть ее стройного гибкого тела, — когда она взяла поданный служанкой кусок мягкой ворсистой ткани и начала обтираться. Закрыв глаза, прислонился лбом к прохладной стене.

Спасения не было. Он воспламенился ею.

Это пламя не угасло до сих пор.

Глава 13

С этого момента мыслительная способность ему отказала. Годы службы, долг перед компанией, преданность полковнику Бальфуру — все рассыпалось в пыль перед желанием, которое терзало его как неутихающая боль, грозящая в конце концов разорвать надвое.

Но он ждал, спокойно, терпеливо, возле ворот дворца, чтобы сопроводить ее назад в резиденцию, пока она не появилась. Каким-то непостижимым образом, вследствие того что увидел, когда вторгся в ее тайное убежище, зрелище показалось ему еще более эротичным, когда она предстала перед ним в обычной европейской одежде, сковывающей движения и застегнутой до самого горла. Знать, что под покровом многочисленных предметов дамского гардероба, под жестким китовым усом корсета, под ярдами унылой серой ткани прячется сияющая перламутровая кожа, как жемчужина в грубой, твердой оболочке раковины…

Он помог ей сесть в седло, и теперь, когда она очутилась в его руках, жажда обладания этим телом сделалось еще сильнее. Он не спешил отнять ладони от нежного изгиба ее талии. Потом, когда нужно было помочь надеть стремя, пальцы его скользнули вдоль затянутой в высокий ботинок лодыжки, оценивая ее изысканную форму. Любой предлог, чтобы до нее дотронуться. Любой предлог, чтобы быть поблизости и наслаждаться чувственным ароматом жасмина и лимона, который обволакивал ее, становясь ее неотъемлемой частью, как радость. Любой предлог, чтобы соединить реальность с мечтами.

Они выехали из ворот и, пропустив детей вперед, пустили лошадей шагом в свете уходящего дня, по молчаливому соглашению растягивая каждый миг тихих сумерек. На землю спускался вечер, и небо заливали сотни изысканных оттенков розового, оранжевого и пурпурного, как невинная причуда небесного Господа.