О чем смеется Персефона - Йана Бориз Страница 5

Паша, или эмир, или набоб, заговорил на рубленом русском, короткими неспешными фразами, почти без акцента:

– Россия – очень большая страна. Самая большая. Британская империи разделена морями, французские земли тоже. У России самая огромная территория. Ей новые колонии не нужны.

– Верно! – обрадовался Николя.

– Путем пролификации провинций можно выгадать значительно больше, – добавил Музаффар после паузы. Эти слова совершенно не ассемблировались с шутовским гримом и пестрым костюмом.

– Так, по-вашему, нам не выиграть эту войну? – Мишель спросил, ни к кому не обращаясь, но все почему-то посмотрели на пашу.

Он ответил почти без запинки:

– Выиграть можно. Исход войны решают армия и снабжение. А вот будет ли из той победы выгода?

Евдокия Ксаверьевна не удержалась:

– Господин Музаффар превосходно владеет русским языком. Вы, Андрей, ввели нас в заблуждение. – Она повернулась к гостю с самой любезной улыбкой. – И как вам Москва? По душе ли вам наши морозы?

– Очень хорошо. Очень морозы. – Набоб отчего-то закосноязычил – очевидно, дама поспешила с комплиментом.

– Из какого города вы к нам прибыли? Или из какой страны? Господин Брандт так сумбурно объяснил, что я…

– Из города… – Название прозвучало совершенно неразборчиво, но переспрашивать постеснялись, тем более что Андрей тут же вскочил, схватил одной рукой Мирру, второй – Илону.

– Мы засиделись с вами, господа любезные! Святочные гулянья на улице, не изволите ли гулять, гадать, веселиться? Побежим к чудесам, коим положено навестить нас в эту ночь!

Молодые господа и барышни повскакали с мест, оставив взрослую компанию скучать среди своих бесконечных разговоров. Андрей, Дмитрий и чернявый господин с усиками удалились наряжаться, Музаффар накинул свой великолепный халат и вышел на улицу вместе с Николя, Тамила с Миррой в шубках выпорхнули следом, а Илона с Маргариткой задержались. Во дворе старый дворник Терентий сидел у догоравшего костерка, пахло дымом и свободой. За оградой плыли тени, где-то в переулке то рычала, то плакала долгая пьяная песня. Ни луны, ни звезд – глухая пелена над головой. Грустные безработные фонари торчали оглоблями в темноте, и казалось, что до соседнего дома – того самого, откуда явился плешивый Мишель, – не десять саженей, а полверсты. Завтра Крещение, потом волшебство можно прятать в сундуки.

Мирра отыскала за углом нетронутый снег, метнулась к нему, принялась лепить колобок. Николя решил составить ей компанию. Музаффар и Тамила остались вдвоем.

– Вы замечательный артист, господин Чумков. – Она обратилась к собеседнику с кокетливой улыбкой, хоть темнота и не позволяла толком разглядеть, теплая она или высокомерная. – Замечательно играете. Браво!

– Я вовсе не желал фраппировать публику, Андрей велел. Этот свистоморок и наряжательство… Вы огорчены?

– И вам удивительно к лицу этот восточный наряд.

– Благодарю. Я весьма сопечалю, что лишился спектакля. Уверен, что…

– Вот теперь вы решительно разговариваете не по-русски, – со смехом прервала его Тамила. – А спектакль чепуховый, для потехи.

В этот момент ему в спину ударил метко запуленный снежок, но бывший набоб, или паша, или эмир, даже не обернулся.

– Нам бы основательно побеседовать с вами, Тамила Ипполитовна.

– Просто Тамила, мы ведь, кажется, договорились.

– После сегодняшней глупости мне невозможно быть представленным вашей матушке, не так ли?

– Полноте. Зачем вам это вообще нужно? Хотите поговорить? Склонить меня на сторону социалистов? – Тамила сверкнула глазами, ладошкам вдруг стало жарко, и пришлось снять муфточку.

– Вам… вам непременно потребно обидеть меня? – Он спросил это просто и грустно.

– Нет-нет, что вы. Впрочем, я и так сочувствую. Так о чем вы хотели поговорить?

– Не здесь и не сейчас. Нужен основательный прелюд… Где и когда я могу вас увидеть?

Дверь особняка распахнулась, на улицу вывалился давешний медведь, поскользнулся, охнул и скатился в рыхлый сугроб. Следом за ним вышли баба, кот, барышни и прочие гости. Важный разговор пришлось сминать и прятать в карман, как старательно вышитый платочек, оброненный для кого-то одного, самого нужного, но затоптанный случайным прохожим.

Она не чаяла встретить нынче Степана Чумкова. Его ряженое явление стало волнующим сюрпризом. Он происходил из разночинцев, несколько лет проучился в Московском университете, где и свел знакомство с Андреем Брандтом и Николя, однако отчислился за вольнодумство и теперь канцелярствовал на одном из заводов Подобедова. Досужие байки причисляли его родного дядю к попам-расстригам, но основательно этого никто не знал, зато отец Чумкова геройски погиб на японской, что давало сыну право на льготы, но отнюдь не на бунтарские взгляды. Виновницей их знакомства стала, конечно же, неуемная Мирра, мнившая себя в недалеком будущем не иначе как демонической женщиной. С той первой встречи на концерте иностранных гастролеров возле Большого Каменного моста Тамила всегда немножко летала, придерживая юбки, чтобы не зацепиться за чужие зонтики или шляпы – тинь-цинь-линь-динь! И вот он желал объясниться. Ой!.. Непросто, однако. Расплясавшаяся душа желала, чтобы Степан просил ее руки, при том что вредная maman одержима сословной спесью и ни за что не благословит мезальянса, да еще и с социалистом… А что же делать? Отказаться от счастья? Что за дремучее Средневековье! Хотя… не рано ли, не высоко ли залетели ее фантазии? Возможно, господину Чумкову угодно вовсе не жениться, а что-то совсем иное – например, получить пожертвование на очередное вольнодумское предприятие…

Сзади подкралась проказница Маргаритка и сыпанула за Тасин воротник горсть снега, по шее, по спине заплясали мурашки, ногам стало неспокойно, хотелось куда-то бежать, догонять или убегать – все равно. Степан отошел к прочим ряженым, они вышли за ограду, остальные направились следом. Мирра слишком нарочито подмигивала, хотелось ее осадить, Николя без умолку болтал про грядущие перемены, Илона Соколовская не удосужилась сменить алое платье, и оно мелькало огненными всполохами под светлой пелериной. Заходить к соседям никто не думал, все стремились на набережную, а потом, если не продрогнут, на Красную площадь.

Несколько улиц промелькнули темными провалами, над головой сплетались черные ветви неизбежности, а под каблуками похрустывал и умирал прошедший год. Мирра взяла Тамилу под руку:

– Ну, что он?

– Не удалось толком побеседовать.

– Но вы… вы готовы, если вдруг?

– Что вдруг? К чему готова? – испугалась Тамила.

Наперсница ее не слушала, щеки пылали, глаза затуманились.

– А я готова. Так что… так что прошу ничему не удивляться.

– К чему же готовы?

Из-за поворота на Малую Якиманку им наперерез выскочили другие ряженые – тинь-цинь-линь-динь: две пестрые толстомясые цыганки и покойник с набеленным мукой лицом. За ними топотали и гоготали пять-шесть подвыпивших парней и девок, один тащил кочергу, другая размахивала метлой. Медведь обрадовался неожиданной встрече, облапил цыганку и трижды покружился с ней в неуклюжей кадрили. Степан расправил плечи и дал полюбоваться своим диковинным халатом, кот хотел сделать сальто-мортале, но вовремя смекнул, что ему недостанет места на циркачество, потому выдал очередной стишок:

– Те-о-о-отенька до-о-обренька, дай кулички сдо-о-обненько-ой. – При этом он обращался почему-то исключительно к покойнику.

Встречная компания тоже не оплошала, цыганка схватила Николя за руку и принялась вопить, чтобы позолотил, девка с метлой начала ласково охаживать по спинам всех без разбору – своих и чужих. Веселье набирало обороты, глаза горели, маски едва держались на очумелых головушках.

– Крали благородные, заступницы народные! Эй, и житие вам, и бытие, и сватие! – Между Тамилой и Миррой протиснулась вторая цыганка, одарила запахом паленой шерсти и приторных маслянистых благовоний. – Дайте-ка покамлаю вам, барыньки, всю правду скажу.

Мирра отпустила подружкин локоток, брезгливо отодвинулась, цыганка шустро протиснулась в образовавшуюся щель, жарко зашептала:

– Я не из таковских, не коляда-маляда. У меня бабка камлала и мать тоже, я попусту не треплю, как пить дать всю судьбу наскрозь глядю. – Повязанная темной шалью голова качалась ритмично и безостановочно, будто насаженная на пружину, засаленный локон колыхался в такт часовым маятником. Полные губы казались в темноте совсем черными, смотреть на них было жутко и притягательно одновременно. Огромные глазищи блестели, в них тонули и близкие сугробы, и далекая набережная, и весь вчерашний день.

– Нынче и вправду такая ночь, что велено ворожить, – неуверенно протянула Тамила.

– А я за што тута ряжуся? – возмутилась цыганка. Людей и масок прибавилось. – Нут-ка подайте вбок, крали мои, не ровен час, затопчут.

Тамила как завороженная отодвинулась на несколько шагов влево, миновала тень векового ствола и подошла вплотную к фонарю, который покойник