Мишель Моран - Избранница Наполеона Страница 64

— Позволь мне поехать с тобой! — умоляю я.

— Ты вернешься в Италию, — бесстрашно возражает он, — и заберешь с собой маму.

— Да что меня ждет в Италии?

Слезы так и катятся по щекам.

— Камилло.

— Он в Нейи, ищет фамильные картины и драгоценности Боргезе.

— И найдет?

У него вопросительно поднимаются брови. Я сквозь слезы улыбаюсь.

— А ты как думаешь?

Мы смотрим друг на друга, две жалкие фигуры, и в нашем убожестве есть даже нечто комическое. Больше десяти лет мы были правителями мира. Ни одна семья не возносилась на такую высоту, как Бонапарты. А потом была Россия… Морозная, огромная, бессмысленная Россия.

— Что я стану без тебя делать? — спрашиваю я и рыдаю с новой силой.

— Писать. Играть на сцене.

— Тогда я приеду на Эльбу и привезу с собой маму через полгода. Когда все уляжется, — решаю я.

Он в сомнении. Его ссылка — реальность, и она продлится не неделю, не пару месяцев, а всю оставшуюся жизнь.

— Через полгода так через полгода, — соглашается он, и я крепче прижимаюсь к нему.

Господи, что же мы будем без него делать?

— Поешь! — предлагаю я, но он озирается по сторонам.

Вестибюль полон солдат. Вокруг виллы повсюду солдатня.

— Нет, — печально говорит он. — От Парижа до Фрежюса восемь дней пути, и корабль уже ждет.

Он пытается шутить, но это невыносимо.

— Я приеду в порт.

— Вот уж этого не надо! Полина, там беспорядки. Тот же Марсель.

Когда на Корсику пришла революция, наш маленький островок всего двадцать лет как находился под властью Франции и не пожелал участвовать в казни французского короля. Корсиканские лидеры объявили об отделении острова, нашу же семью обвинили в недостаточной любви к Корсике: для них мы были чересчур французами. И тогда мы бежали в Марсель, где нас ждали новые страсти. Целый год мы наблюдали гильотину в работе, и никто не был застрахован от гнева толпы. Вот что случается, когда правительство оказывается несостоятельным, говорил Наполеон. Теперь несостоятельным оказалось его собственное правительство.

— Я знаю, что такое опасность, — говорю я, — и еду с тобой.

Не дожидаясь ответа, я возвращаюсь к себе и поспешно собираю хоть какие-то вещи. Поль помогает мне сложить небольшой сундук.

— Я хочу, чтобы ты все продал, — говорю я ему, пока нас никто не слышит. — Все, как мы планировали. Даже картины.

— А если спросят…

— У меня на них столько же прав, сколько и у Камилло.

Он поднимает сундук и шагает к выходу, но я преграждаю путь. В его глазах уже нет того обожания, какое он ко мне раньше испытывал.

— Я изменилась?

Он внимательно смотрит на меня.

— В каком смысле?

— Подурнела?

Он прищуривается и хочет меня обойти, но я не пускаю.

— Скажи правду, не бойся! — восклицаю я. — Знаю, я в твоих глазах уже не та…

— Потому что так оно и есть.

Я ахаю.

— Это как понимать?

— Изменились ли вы? Да. Из девушки с широко открытыми глазами, в сандалиях и с цветами в волосах вы стали дамой в мехах и бриллиантах.

Я выставляю вперед руки.

— Минуточку! На мне ни единого бриллианта!

— Сегодня, может, и нет. А вчера? А до этого?

— Но дело не во внешности, да?

Он вздыхает.

— С этим уж ничего не поделаешь.

— Что?!

В дверях возникает немецкий солдат. Пора ехать, но я должна понять, что имел в виду Поль.

— Ваш эгоизм невыносим, — говорит Поль, а солдат делает шаг в сторону, давая ему пройти.

Я смотрю на этого молодого немца. В его взгляде — неподдельное восхищение. Эгоизм? Что может быть большим альтруизмом, чем то, что я намерена сделать? С этим даже Гортензия не стала бы спорить.

Внизу я присоединяюсь к брату. Я забираю Обри, и Наполеон ведет меня к своему экипажу. Хоть прокачусь напоследок в императорской карете. Я оглядываю внутреннюю обивку из светлого шелка и глажу бархатные подушки. Длинная процессия военных повозок выезжает из ворот, на лице брата напряжение.

— Приготовься. — Больше он ничего не говорит.

Мы проезжаем по улицам, и на первый взгляд ничто не изменилось.

У женщин на груди белые кокарды, мужчины прицепили их на шляпы. Страна жаждет власти Бурбонов; народ напуган и ищет успокоения в прошлом.

И тут я вижу. В парке, где когда-то стояла конная статуя брата, теперь груда булыжников. Его статуи сносятся с пьедесталов, памятники крушатся.

«Да здравствуют союзники!» — кричит кто-то из женщин, когда мы проезжаем мимо, и по всему пути нашего следования люди, узнав карету, подхватывают этот клич. Кто-то кричит: «Долой тирана!» — и в карету летит камень. Обри зарывается головкой мне в шею.

— Переменились они… — обреченно произносит брат.

В карету попадает еще один камень.

— Маленький бунт. Беспокоиться не о чем. Союзники не допустят, чтобы мне причинили вред. Они жаждут видеть меня на Эльбе беспомощным.

Когда мы останавливаемся в Мило, карету обступают сто с лишним человек, и даже брат настораживается.

«ТИРАН! ТИРАН!»

Наполеон распахивает дверцу. Выходит из кареты и во весь голос кричит:

— Вот он я, тиран!

И мгновенно наступает тишина. Мужчины переглядываются, потом один выходит вперед.

— Вы — император Бонапарт?

— Да.

— Тот самый, кто послал в Россию на смерть наших сыновей?

Брат снимает шляпу и склоняет голову.

— Я оплакиваю этих людей. Всех до единого.

— Да ты, как паршивый пес, ночью бежал из Москвы! — кричит кто-то.

— Да. Чтобы защитить свое королевство! А что бы вы стали делать, если наверху в вашем доме убивали ваших сыновей, а внизу грабили жен? Вы бы кого выбрали? Умирающих или живых?

Он делает шаг вперед, и разгневанные люди расступаются.

— Когда-то мной руководили тщеславие и честолюбие. Но в Россию со мной эти демоны не пошли. Я отправился на восток, чтобы преподать царю Александру урок, потому что тот, кто готов торговать с британцами, с таким же успехом в любую минуту мог вступить с ними в альянс против нас!

Он забирается на каменную скамью и продолжает:

— За каждого мужчину, женщину и ребенка, погибшего при моем правлении, я прошу прощения. — Он кладет руку на сердце. — Мне очень, очень жаль. Но их смерть не была напрасной! Казаки идут маршем по Елисейским полям, но Париж устоит. На улицах пруссаки, в Фонтенбло австрийцы, но ни одна вражеская армия не лишит французов их несгибаемого духа! Я выковал эту нацию в огне революции, и даже русские в Тюильри не отнимут у нас нашего предназначения!