Екатерина Мурашова - Глаз бури Страница 69

– Это правда! – воскликнул Туманов. – У меня много денег. Я тоже хочу устроить праздник! Скоро Рождество, потом Новый Год, что ты скажешь, Софья? Ты поможешь мне? Мы поставим в центре нижнего зала фигуру этой… «Добродетели»…

– А шляпниц нарядим весталками, которые, как известно, были девственницами! – подхватила Софи.

Туманов ненадолго смутился, а Софи неожиданно на это его смущение разозлилась. Видимо, по его взглядам, порядочная девица Софи либо не должна была знать о существовании «шляпной мастерской» (а как же тогда организованный самим Тумановым визит Грушеньки?), либо уж, все зная, не смела говорить об этом вслух.

– Наплевать на то! – вслух сказала Софи.

– На что наплевать? – изумился Туманов.

– На все! – отрезала Софи.

Туманов не знал, что на это сказать, тяжело мрачнел на глазах, и взглядом, уже знакомым Софи, искал спасительную бутылку. Бутылки не было.

– И как же ты так живешь, милая… а?

– Да вот так и живу, – буркнула сквозь зубы Лаура, отворачиваясь.

Хотя полагалось бы сказать что-нибудь жалостливое, улыбнуться умильно, возвести к небу голубые глазки. Лаура это умела; причем – искренне, практически не притворяясь. Ей ведь и впрямь очень жалко бывало себя, и маменьку, и братиков. И к этим разнообразным господам, что делили с нею темно-розовое атласное одеяло в маленькой комнатке, тяжело пропахшей лавандой, – почти ко всем – ей нравилось относиться тепло, можно сказать, по-матерински. Бедненькие: дома их толком не ласкают, вот сюда и тянутся. Почти никто из них не бывал ей противен… вот как этот, нынешний.

И вроде что в нем особенного? Обыкновенный мальчишка прыщавый. Сказал, будто студент. Врет небось. Студенты разве такие! Лаура судорожно вздохнула. До недавних пор ей и в голову не приходило сомневаться в том, что студенты – именно такие; вернее – точно такие, как все мужчины, недоласканные, невеликого ума, одержимые страстью доказать свою силу и всяческое превосходство. Что с них взять, кроме денег? Да и тех пока добьешься – измучаешься.

Нет, существовали, конечно, и другие мужчины – в романах, которые Лаура поглощала, когда оставалась одна и превращалась в Грушеньку. Свою тесную комнатку она заливала лавандой, чтобы отбить невыводимый запах пота. Притаскивала из кухни тарелку сладостей – мосье Жак, добрая душа, всегда давал чего захочешь, – усаживалась в кресло, закутавшись в шаль, а зимой, когда бывало холодно, и в то же темно-розовое одеяло. И – давай лихорадочно шелестеть страницами да сыпать, не глядя, в рот засахаренные орешки. Вот так она проглотила нынешней зимой «Сибирскую любовь». Все глаза проплакала из-за Машеньки да Веры. Софи, которая в романе чуть не больше всех пострадала, Грушеньке почему-то жалко не было. Теперь, поглядев на нее живую, она поняла – почему. Такой все нипочем! И Серж ей вовсе не был нужен, и правильно, что он не ей достался. Ах, Серж…

Еще совсем недавно Грушенька, вцепившись пальцами в облезлые подлокотники кресла, мечтала, как жила бы с таким Сержем в самой что ни на есть глухой тайге. Он да она в маленькой избушке, а вокруг снега нетронутые. Как Вера с инженером своим… ох, и как она могла этого страшенного полюбить?! Наверняка и не любила – это она, Софья Павловна, все про нее придумала! Это ей самой такие нравятся – навроде хозяина, господина Туманова!

Перед хозяином Грушенька испытывала тяжелый суеверный страх, переходящий в панику, когда от нее что-то для него требовалось. Слава Богу, последнее случалось не часто. В постели она ему, кажется, не угодила (ясное дело, как угодишь, когда овечьим хвостом трясешься!); убить он ее за это не убил, но и не звал больше. И хорошо, и не надо. Она была вполне довольна жизнью – до самых недавних пор. До того, как съездила с письмецом к Софье Павловне.

– …Неужто ж другого выхода не было?

Лаура со вздохом покосилась на клиента. Юнец, выглядевший лишь немногим старше ее самой, смотрел на нее, сочувственно моргая, зябко кутался в одеяло. И что, в самом деле, пристал? Обычно на эту тему – «как ты, бедная, дошла до жизни такой», – любили беседовать пожилые рыхлые дядьки, которых Лаура про себя называла барсуками. У тех сочувствие выходило натурально и весомо: рублей на пять, а то и на десять, не говоря уж о разных приятных презентах, без каковых уважающий себя барсук и двери к шляпнице не отворял. Этот же, небось, едва-едва наскреб на то, чтобы заплатить Прасковье Тарасовне. Лаура, болезненно морщась, попыталась представить на его месте кого-то другого… нет, нет, только не Григория Павловича, только не здесь! Ее бросило в дрожь.

Боже святый. Вот уж который раз ей казалось, что он, Григорий Павлович… Гриша (сам ведь сказал, чтоб так звала!)… что он – здесь. Входит, смотрит, узнает… Ох! Такое – страшней самого страшного сна.

В общем-то Лаура никоим образом не предполагала, что этот страшный сон способен сбыться. Да, все мужчины одинаковы, и любой из них мог зайти в Дом Туманова. Но Гриша… в том-то и дело, что он – не отсюда! Не из этой жизни. Софья Павловна Домогатская, Господь ей судья, придумала чудный сказочный мир, в который Грушеньке удалось заглянуть одним глазком. И его, Гришу – придумала тоже. Как это ей удалось? Вот ведь счастливица! И сама-то своего счастья нисколечко не понимает. Когда Грушенька вспоминала, как Софья Павловна смотрела на нее и Гришу – там, в своем бедном учительском доме, – ее охватывали тоска и злоба. Ясное дело, ей, продажной девке, в этот сказочный мир хода нет. Сунешься – тут же выбросят, а то и раздавят не глядя, с брезгливой гримасой, будто мокрицу какую. Может, и правильно, может, она того и стоит. И нечего вспоминать и терзаться. И книжки все эти лучше спалить или в мусор выкинуть.

Она была полна именно такой злобной решимости – не вспоминать, не думать! – когда шла по коридору мимо тумановских покоев. Надобность, по которой она там оказалась, потом выскочила из головы разом и навсегда; но она определенно была, эта надобность, ибо просто так Лаура не подошла бы к хозяйским дверям и на пушечный выстрел. Так вот, она шла, и вдруг впереди послышались голоса, и… Грушенька охнула, сбившись с шага.

Он! Хочешь верь, хочешь не верь глазам – точно, он! Кто-то там был еще – она не заметила, видела только его, Гришу: тонкая легкая фигура, стремительные жесты, летящая волна волос над узким лицом. Откуда, как?! Она в ужасе метнулась за угол. Кажется, не заметил… Переведя дыхание, стала соображать. Ну, да, болтали что-то эдакое про Софью Павловну… Да о ней сейчас только ленивый в заведении не болтал! Третьего дня Антуанетта со Стефанией – Нюша со Стешей – подрались даже: все никак не могли договориться, в полюбовницах ли барышня у хозяина или еще нет. А что драться? Туманову таких, как она, десяток – на один зуб! А еще вроде говорили: украл ее кто-то, что ли? Да Туманов, никак, и украл! Резко повернувшись, Грушенька бросилась к лестнице, пробежала по коридору, изо всех сил хлопнула дверью своей комнаты. Ее прямо-таки корежило оттого, что Гриша – здесь! И в глазах темнело от ненависти к Софье. Если б она могла сейчас задавать себе вопросы – очень бы удивилась: откуда ж такая ненависть? Но какие там вопросы – все было правильно! Софья виновата, только она! Весь свой сказочный мир – в грязь… под ноги хозяину… зачем тогда было придумывать?! И, главное – Гришу-то за что?! Задыхаясь и кусая губы, она распахнула дверцы шкапа, вытащила ворох платьев, раскидала по комнате. Платьев у нее, спасибо барсукам и Прасковье Тарасовне, хватало, да все – не такие, как надо, пестрые, ни одно не подходило. Она очень хорошо помнила, с каким выражением Софья Павловна оглядела ее наряд – тогда, при их первой и единственной встрече! Гриша – нет, тот не так… но все равно нельзя! Если он сейчас хоть что-то… Выудила из вороха самое скромное: цвета, как выражался подаривший его клиент, бордосского вина, с тремя пунцовыми бантами на груди и плечах. Вот эти банты – долой! Конечно, жалко… красивые… но нельзя, нельзя! Она лихорадочно, путаясь в крючках и завязках, натянула платье; метнувшись к умывальнику, принялась тереть глаза, лоб, щеки, не жалея мыла. Потом, отняв от лица полотенце, испуганно посмотрела в зеркало.