Джулиана Грей - В объятиях принцессы Страница 76

– Моя дорогая новая сестра, – сказал он, – не могу выразить, как я счастлив наконец познакомиться с вами. Когда телеграмма Олимпии прервала мой медовый месяц в Париже, я никак не мог дождаться нашей встречи.

– Саутхем, – перебил его Олимпия. – Ты же вроде бы теперь герцог.

Гатерфилд беззаботно пожал плечами:

– Если честно, мне больше нравится быть Гатерфилдом.

Сомертон выступил вперед и протянул руку.

– Ваша светлость… – Он так и не сумел убрать неприветливые нотки из своего голоса. – Рад знакомству.

Гатерфилд с улыбкой пожал ему руку:

– Я рассчитываю на вашу дружбу, милорд. Должен признаться, в вашем лице лучше иметь друга, чем врага. – И он потер плечо. – Ну а теперь нам следует поторопиться. Очень скоро эти карикатурные революционеры начнут свое театральное представление и обнаружат, что главных героев нет.

Он повернул голову к двери, откуда выскочила молодая женщина и с громким криком бросилась к Луизе.

Через мгновение две сестры уже сжимали друг друга в объятиях. Сомертон заметил, что живот герцогини Саутхем заметно округлился, и стиснул кулаки.

– Дамы! – окликнул сестер Олимпия. – Сейчас нет времени обниматься. Нам еще надо отобрать у революционеров страну.

Спустя десять минут Сомертон был умыт, чисто выбрит и переодет. Правда, приготовленный для него костюм для верховой езды оказался немного коротковат и узок в плечах, но на это никто не обратил внимания. С синяками и царапинами на лице ничего нельзя было сделать, поэтому он мудро решил их не замечать и поспешил на улицу, где один из солдат держал в поводу большого серого коня – такого же, как конь Гатерфилда, герцога Саутхема. В это время солдат округлил глаза, глядя куда-то в сторону, и ахнул. Сомертон обернулся.

Его жена стояла в дверях, держа за руку сестру. На Луизе было серебристо-белое платье, короткие волосы зачесаны назад, и в них сверкала маленькая бриллиантовая диадема. Солнце, только что появившееся над крышей стоящего напротив здания, казалось, зажгло ее волосы огнем, а кожу сделало золотистой.

У нее на шее сверкало рубиновое ожерелье, которое он сам ей подарил, а на пальце правой руки – государственный перстень.

Сомертон почувствовал слабость в коленках.

Она слишком красива. Ему этого не вынести.

– Отправляемся, – скомандовал Олимпия.

Толпа на Киркенплац шумела и волновалась. Олимпия, возглавивший процессию, остановился в конце улицы, выходящей на площадь, и поднял руку.

Солдаты образовали кольцо вокруг двух королевских пар.

Луиза услышала чей-то голос, взвившийся над толпой, но слова не разобрала. Стефани, ехавшая рядом с ней, шумно вздохнула.

– Это Гюнтер? – спросила она.

– Да, – ответила Луиза.

Насколько близки они были тем летом? Стали ли любовниками? Такая возможность ей никогда раньше не приходила в голову. Она была за гранью ее воображения. Семь лет назад Луиза даже думать не смела о возможности интимных отношений с мужчиной до брака. Принцесса Стефани не могла подарить свою девственность сыну мэра. В крайнем случае лишь целомудренный поцелуй. В этом Луиза была уверена.

Но теперь изменившееся тело Стефани сказало ей о многом.

О боже! Как это могло случиться? Гатерфилд знает?

Луиза вспомнила, как четверть часа назад обнимала Стефани. Она ощутила твердый живот сестры, в котором рос новый человек, и ее сердце растаяло. Когда они одевались, поспешно обмениваясь новостями, Стефани сказала, что ребенок родится в ноябре. Ребенок. У Стефани будет ребенок.

Сомертон был рядом, спокойно глядя на площадь перед ними. Она сжала его пальцы.

– Дайте нам принцессу! – выкрикнул злой голос из толпы.

– Да, верните нам принцессу! – присоединился к нему другой. – Мы знаем, что она у вас.

Луиза почувствовала, что сердцу стало тесно в груди. Она ощутила прилив гордости, которую считала незаслуженной. Все долгие месяцы изгнания она считала, что никому не нужна: ни своей стране, ни своему народу. Людям нравятся анархисты и революционеры.

И вот… Оказывается, им нужна принцесса.

Гюнтер что-то ответил, но слов она не разобрала.

– Мы не верим!

– Верните нам принцесс!

Толпа подхватила крик и начала скандировать: Gebt uns unsere Prinzessinnnen![3]

Олимпия выехал на площадь, освещенную ярким летним солнцем.

– Вот ваши принцессы, – прогремел он по-немецки.

Воцарилось потрясенное молчание. Вся площадь была заполнена народом, до самого Хольштайнского собора, величаво возвышавшегося на противоположном ее конце. У Луизы защемило сердце при виде гордых готических башен, устремленных к вечному небу.

Олимпия посторонился, и толпа расступилась.

Гатерфилд и Сомертон вывели Луизу и Стефани вперед, и наконец они предстали перед удивленной толпой. Многих людей Луиза знала. Она улыбалась и кивала, как ее учили всю жизнь. Сомертон крепко держал ее за руку, защищая от опасностей.

В центре Киркенплац стояла та же сцена под тем же старым брезентовым навесом – их она знала всю жизнь. Праздник всегда начинался князем Рудольфом. Облаченный в свои лучшие церемониальные одежды, князь звонил в колокол, который для этой цели каждый год извлекали из королевской сокровищницы. Речи, песни, молитва, прочитанная епископом, юные танцоры в национальных костюмах.

Это Хольштайн. Ее дом. Гюнтер, Динглби, банда чужестранцев, набросившиеся, как хищники или как вампиры, чтобы высосать богатства ее страны для себя. Здесь им нечего делать.

С каждым шагом ее уверенность крепла.

– Стража! – взвизгнул Гюнтер. – Арестуйте их! Арестуйте иностранных агентов!

Но стражники вокруг сцены не шелохнулись.

Луиза шла по площади, и люди начали кланяться. Один за другим обитатели Хольштайна опускались на колени, а потом за ее спиной раздавались радостные приветственные возгласы.

У нее забурлила кровь, к глазам подступили слезы. Она так долго жила в изгнании, стараясь завоевать их сердца. Вышла замуж за могущественного человека, ставшего принцем-консортом, попыталась зачать ребенка.

Выходит, все это было не нужно? Она, Луиза, нужна им сама по себе, без всяких условий? Она – их принцесса, и никто в мире не будет служить им преданнее, чем она.

Справа от нее Гатерфилд что-то прошептал на ухо Стефани. Та засмеялась и тоже что-то шепнула в ответ.

Они подошли к сцене, на которой стоял Гюнтер и с презрением следил за их приближением. На нем была какая-то странная форма – ярко-красная с красивыми медными пуговицами. Ни медалей, ни знаков отличия.

– Спускайтесь, герр Хассендорф, – будничным тоном проговорил Олимпия, но его голос, окрепший в парламентских дебатах, был слышен во всех концах площади. – Ваше время прошло.